Она пришла с первым зимним ветром, что завывал в щелях нашего старого дома. Не как призрак — без стонов и цепей. Она пришла во сне.
Мне было пятнадцать. Сначала это было почти приятно. Яркие сны: теплая комната, пахнущая духами и шелком. Бархатный голос, ласкавший мою одинокую душу. Она обещала любовь, страсть, избавление от одиночества. Я просыпалась с чувством желанности.
Потом сны перестали быть просто снами. Я просыпалась с синяками, с ощущением ледяных прикосновений. По дому раздавались шёпот, смешки, шуршание платья. В воздухе витал сладковато-гнилостный запах увядших роз. Она представилась. Лилия.
Страх сковал меня. Я пыталась молиться, но слова застревали в горле. Я пыталась рассказать брату, Иакову, но он списывал всё на фантазии. Но вскоре и он замолчал. Однажды утром я нашла его в кладовой, белого как мел.
— Она говорила со мной. Всю ночь. Она ложилась рядом. Я не мог дышать. Она называла меня своим братом. Говорила, что я буду следующим.
Наша жизнь превратилась в ад. Невидимая сила обвивала, как плющ, прижимала к кроватям ледяной тяжестью. Мы вызвали священника, пастора Гудвина. Но молитвы только злили её. Она говорила моим голосом, изгибала мое тело в невозможных позах.
Однажды ночью она явилась. Высокая, женственная фигура, сотканная из теней. Бездонные, черные глаза.
— Вы мои, — прошелестела она. — Я пришла не за душами. Я пришла за теплом, за дыханием, за соками жизни. Я буду пить их годами, пока от вас не останутся иссушенные оболочки.
И тогда я поняла. Она не была демоном. Она была паразитом из иной пустоты, для которой наша жизнь — лишь пир. Ей нужны были мои чувства, мой стыд, мой страх. Ее нельзя было изгнать молитвой. Ее можно было только заморить голодом.
Мы с Иаковом перестали чувствовать. Стали тихими. Пустыми. Серыми. Мы превратили свои сердца в неаппетитную, безвкусную пищу.
Она бесилась, требовала страсти, отчаяния. Но мы не давали ей ничего. Ее проявления слабели. В ту последнюю ночь она явилась бледной, почти прозрачной тенью.
— Уйдите. Этот мир полон одиноких. Зачем вам двое бесчувственных истуканов?
— Нет, — ответила я. — Мы будем идти за тобой по пятам. Убирайся в свою пустоту.
Она издала звук, похожий на треск ломающегося стебля, и рассыпалась.
Больше мы ее не видели. С тех пор прошло много лет. Мы живем тихой, размеренной жизнью, избегая сильных страстей. И иногда я смотрю людям в глаза, ищу в глубине зрачка отблеск двух черных, бездонных омутов. Самый страшный — это голод. И то, что мы сами зовем их к себе своей тоской.