— И сколько стоит это твоё безумие?
Голос Григория упал в комнату тяжёлым камнем. Вера не сразу отреагировала. Она сидела на корточках посреди гостиной, на старом, вытертом паркете, и всё её внимание было приковано к трём образцам ламината. «Ясень Скандинавский», «Каштан Неаполь», «Махагон Сахара». Она перебирала их натруженными пальцами, гладила прохладную поверхность, вдыхала терпкий запах свежего дерева. Для неё это были не просто доски. В них было три года её жизни.
Три года, когда она доедала простую овсянку вместо бизнес-ланча. Три года, когда чинила порванные сапоги, потому что новые означали минус десять тысяч из её заветных сбережений. Три года, когда врала подругам про головную боль, лишь бы не идти в кафе. Каждая отложенная мелочь, каждый отказ себе, каждая бессонная ночь у ноутбука — всё оказалось в этих аккуратных пластинах. Её мечта о чистоте и свете, о новой жизни в наследованной от бабушки двушке.
Григорий вошёл в комнату, не разуваясь, и пнул носком грязного ботинка самый светлый образец — «Ясень Скандинавский». Белёсая поверхность тут же покрылась размазанным пятном. Для него это был мусор.
— Тысяч триста, наверное, выкинешь на ветер? — сказал он и рухнул в старое кресло.
Вера молчала. След от его ботинка въелся в её мечту.
— А я думаю, нам нужнее машина. Скинем ещё и возьмём «Ладу Весту». Будем как люди. А твой ремонт подождёт. Всё равно скоро обшарпается.
Он говорил буднично, будто её деньги автоматически принадлежали ему. Будто её три года экономии были подготовкой к покупке его игрушки.
Вера поднялась. В ушах стучала кровь. Она посмотрела на него — на человека, который вложил в их жизнь только зарплату, едва покрывавшую коммуналку и макароны.
— Машину? — спросила она тихо. — Хочешь машину? Заработай.
Григорий побагровел. Он привык, что она молчит.
— Я муж! Я решаю, что нужнее для семьи!
И тогда прорвало. Вера схватила испачканный образец, со стуком бросила его на стол.
— Рот свой закрой! Это моя квартира, мои деньги, мой ремонт!
— А я кто тогда? Пустое место?
— Ты три года палец о палец не ударил! Живёшь за мой счёт, как нахлебник!
Он дернулся, будто собирался ударить, но сдержался. На его лице появилась кривая усмешка.
— О, королева заговорила. Мои деньги, моя квартира... Ты слышишь себя? Ты же как базарная баба. Вкус твой дешёвый. «Ясень Скандинавский» — это мещанство. Чтобы соседи ахали? Этого ты хочешь?
Он ходил по комнате, плюя на её мечту. Она молчала, но внутри становилось холодно и ясно.
— А твой вкус мы уже видели, — сказала она ровно. — Баклажановые стены, как у твоего друга в гараже. Это было «по-мужски», да?
Его ухмылка дрогнула.
— Машина — это актив! А твои доски — пассив! Ты эмоциями живёшь, как старуха над сундуком с копейками!
— Копейки? — её глаза сверкнули. — Да, я копила три года. А сколько ты вложил? Твоя криптоферма на балконе? Минус пять тысяч электрику! Твои ставки на спорт? Ты у меня занимал, чтобы долги закрыть!
Факты били больнее крика. Его эго рушилось. Он проиграл спор, но решил ударить иначе.
Григорий достал телефон и позвонил другу.
— Алло, Сань, здорово! Помнишь «Весту» серебристую? Забивай её за нами. Да, вопрос решён. Женщины покапризничают и делают, как мужик скажет. Завтра оформим.
И подмигнул Вере. Он хотел выставить её безвольной.
Но она спокойно вырвала у него телефон, набрала номер и дождалась ответа:
— Саня, привет. Это Вера. Машины не будет. Он врёт. Всего доброго.
Тишина обрушилась на комнату. Григорий побледнел, потом налился багровым.
— Ты меня перед Саней опозорила! Меня!
Он трясся от злости, но она стояла спокойно.
— Думаешь, ты победила? Я презираю всё это! Твои дешёвые мечты, твой ремонт! Машина нужна была, чтобы сбежать от твоей рожи!
Он срывался, но её это уже не касалось. Вера смотрела на него, как на чужого. Внутри щёлкнуло: всё кончено.
Она пошла в коридор, достала молоток и вернулась. Положила на стол образец «Ясеня», рядом — его телефон. Подняла молоток и одним резким ударом расколола экран.
Осколки брызнули по столу. Она посмотрела на него усталым взглядом:
— Теперь зарабатывай. И на телефон, и на машину. Но не здесь.