Она стояла у окна кухни, сжимая в руках телефон так крепко, что костяшки побелели. За стеклом моросил октябрьский дождь, и капли стекали вниз, как слезы, которые она не позволяла себе пролить.
— Катя, ты слышишь меня? — голос свекрови в трубке звучал властно и раздраженно. — Я сказала, что на шторы в гостиную вы потратили слишком много. Зачем вам эти дорогие, если можно было взять простые за три тысячи?
Катя закрыла глаза. Шторы. Те самые шторы, которые она выбирала два месяца, откладывая по тысяче с зарплаты, чтобы хоть что-то в их съемной квартире стало по-настоящему их. Чтобы вечером, когда Максим приходит с работы усталый и молчаливый, в доме было уютно.
— Мам, ну... это наши деньги, — тихо сказала она, глядя на отражение в мокром стекле. — Мы сами решаем...
— Какие ваши? — перебила свекровь. — Максим мой сын, и я имею право знать, куда уходят деньги. Особенно когда вы живете впроголодь, а потом жалуетесь, что на отпуск не хватает.
Катя прикусила губу. Жаловались они не на отпуск. Жаловались на то, что до зарплаты остается неделя, а в холодильнике только остатки вчерашнего супа и пачка пельменей. Но свекрови этого не понять. У нее собственный дом, дача, две машины и привычка считать чужие деньги точнее, чем свои.
— А еще, — продолжала та, не давая вставить слово, — мне Люся Петровна говорила, что видела тебя в том дорогом магазине на Тверской. Зачем туда ходить, когда есть нормальные рынки?
Катя вспомнила тот день. Она действительно зашла в дорогой магазин. Не покупать — просто посмотреть на красивые платья, потрогать мягкую ткань, представить себя в другой жизни. Той, где можно позволить себе купить что-то не потому, что "сойдет", а потому, что нравится.
— Я там ничего не покупала, — сказала она.
— А смысл тогда туда ходить? Только лишние соблазны. Максим работает как вол, а ты...
— А я что? — голос дрогнул, несмотря на все попытки сдержаться.
— А ты ветреная. Это еще в институте было видно. Максим мог бы найти девочку поскромнее, поэкономнее.
Слова ударили, как пощечина. Катя опустилась на табуретку у окна. Ветреная. Неэкономная. Неподходящая. Как будто она не та, кто встает в шесть утра, чтобы приготовить Максиму завтрак. Не та, кто гладит его рубашки до идеального состояния и покупает продукты со скидками, высчитывая каждую копейку.
— Максим дома? — спросила свекровь.
— Нет, еще не пришел.
— Ну и хорошо. Слушай меня внимательно. На следующей неделе вы идете в банк и оформляете мне доверенность на ваш семейный счет. Я буду контролировать расходы. А то совсем распустились.
Катя почувствовала, как внутри что-то сжалось и разорвалось одновременно. Семейный счет. Их общие деньги. Те самые, которые они копили на первоначальный взнос для ипотеки, мечтая о собственном углу, где никто не будет диктовать, какие покупать шторы.
— Мам, это... это наши деньги, — повторила она, но голос звучал совсем слабо.
— Наши, наши... — презрительно фыркнула свекровь. — Максим мой сын. Значит, и его деньги — мои деньги. А твои деньги... ну, какие у тебя деньги с твоей-то зарплатой.
Катя работала в небольшой дизайн-студии. Получала немного, но работу любила. Любила создавать что-то красивое, видеть, как пустое пространство превращается в уютный дом. Мечтала когда-нибудь открыть собственную студию. Но об этих мечтах свекрови знать не полагалось.
— До встречи, — сказала та и бросила трубку.
Катя положила телефон на стол и уставилась в окно. Дождь усилился. По стеклу текли струйки, сливаясь в большие капли, которые срывались вниз. Прямо как слезы.
Вскоре послышался звук ключей в замке. Максим вернулся с работы. Она услышала, как он снимает ботинки в прихожей, вешает куртку. Его шаги по коридору. Он вошел в кухню — высокий, уставший, с неизменно серьезным выражением лица.
— Привет, — сказал он, целуя ее в макушку. — Что к ужину?
Она обернулась к нему. В его серых глазах была привычная отстраненность. Максим уходил в себя после трудных дней на работе, становился молчаливым и задумчивым.
— Макароны с сосисками, — ответила она.
Он кивнул и сел за стол. Катя включила плиту, достала кастрюлю. Обычные вечерние движения. Обычный ужин. Обычная жизнь, в которой теперь свекровь хотела контролировать каждую копейку.
— Твоя мама звонила, — сказала она, не оборачиваясь.
— М-м? — он уже доставал телефон, проверял рабочую почту.
— Говорит, что мы неправильно тратим деньги.
Максим поднял голову. В его взгляде мелькнуло что-то — раздражение? усталость? — но он тут же снова уткнулся в экран.
— Ну, мама... она всегда беспокоится.
— Максим, — Катя повернулась к нему, вода в кастрюле еще не закипела, макароны лежали в пачке нераспечатанной. — Она хочет, чтобы мы дали ей доверенность на наш счет.
Теперь он точно поднял голову. Посмотрел на нее внимательно.
— Что?
— Она сказала, что будет контролировать наши расходы. Что мы... распустились.
Максим откинулся на спинку стула. Потер лицо руками. Катя видела, как напряжение растекается по его плечам, по шее. Он всегда так реагировал на конфликты с матерью — пытался спрятаться, уйти, не решать.
— Кать, ну... может, не так все серьезно? — сказал он наконец. — Может, она просто переживает за нас.
— Переживает? — голос у Кати сорвался на высокую ноту. — Максим, она хочет контролировать наши деньги! Наши!
— Наши, да... — он снова потер лицо. — Но ты знаешь, какая мама. Она всегда хочет помочь...
— Помочь? — Катя почувствовала, как внутри поднимается волна гнева, горячая и разрушительная. — Она хочет решать, что мне носить, где покупать еду, какие шторы вешать в нашем доме!
— Катя, пожалуйста... — Максим встал, подошел к ней. — Не кричи. Соседи услышат.
Соседи. Он беспокоился о соседях. А не о том, что его жена задыхается от чужого контроля.
— А что, если я не хочу давать ей доверенность? — тихо спросила Катя.
Максим замер. Посмотрел на нее долго, изучающе. И в этом взгляде она увидела ответ раньше, чем он произнес его вслух.
— Кать... ну... она же мама. И вообще, может, это не так плохо? Она разбирается в деньгах лучше нас. У нее экономическое образование...
Катя отвернулась к плите. Вода уже кипела, пузырьки бурлили на поверхности. Она высыпала макароны, и они зашипели, погружаясь в кипяток.
— Значит, ты согласен, — сказала она.
— Я не согласен... я просто думаю, что не стоит из-за этого ссориться. Подумай сама — мы действительно иногда тратим не очень разумно...
— Не очень разумно? — она обернулась к нему. — Максим, мы живем впроголодь! Я покупаю продукты по акциям, хожу в старых джинсах, которые носила еще в институте! Единственное, что я себе позволила за полгода — это шторы! Шторы за семь тысяч, которые я копила два месяца!
— Да, но...
— Но что? — слезы наконец прорвались. — Но твоя мама считает, что я ветреная и трачу слишком много?
Максим стоял посреди кухни, опустив руки. В его глазах была растерянность и что-то еще — стыд? страх? Катя не могла разобрать.
— Она не так говорила...
— Говорила! — Катя вытерла глаза рукавом. — Она сказала, что ты мог бы найти девочку поскромнее!
Тишина повисла между ними тяжелая, как свинцовые тучи за окном. Максим смотрел в пол. Катя мешала макароны в кипящей воде и плакала, стараясь, чтобы слезы не капали в кастрюлю.
— Катя... — наконец тихо сказал он.
— Что?
— Я поговорю с ней.
— Поговоришь? — она посмотрела на него через плечо. — Как ты говорил, когда она сказала, что мне не идет красное платье на твой день рождения? Или когда она решила, что нам нужно жить в этом районе, а не там, где мы хотели?
Максим молчал. Потому что поговорить — означало всегда уступить. Согласиться. Подчиниться. Так было всегда, сколько Катя его знала.
— Я не могу жить так, — сказала она, сливая воду с макарон. — Я не могу жить, когда чужой человек решает, на что я имею право тратить деньги, которые я зарабатываю.
— Мама не чужой человек...
— Для меня чужой! — Катя резко обернулась. — Для меня она чужой человек, который лезет в нашу жизнь и решает, достойна ли я быть твоей женой!
В этот момент зазвонил телефон. На экране светилось: "Мама". Максим посмотрел на Катю, потом на телефон.
— Возьми, — сказала она. — Расскажи ей, что ужин почти готов. И что завтра мы идем в банк оформлять доверенность. А я буду просить у нее разрешения, прежде чем купить хлеб.
Максим поднял телефон.
— Алло, мам?
Катя слышала голос свекрови даже через трубку — громкий, уверенный, требовательный.
— Да, мам... нет, мам... конечно, мам...
Катя накладывала макароны в тарелки и думала о том, что где-то существуют женщины, которые сами решают, какие покупать шторы. Которые могут зайти в дорогой магазин, не оправдываясь перед свекровью. Которые не боятся потратить лишнюю сотню на что-то красивое.
Где-то существует жизнь, в которой можно дышать.
— Хорошо, мам. Да, я с ней поговорю. До свидания.
Максим положил трубку и посмотрел на Катю.
— Она сказала, чтобы мы завтра после работы подошли к ней. Она покажет нам правильный бюджет на месяц.
Катя поставила тарелку с макаронами перед мужем. Потом села напротив. Взяла вилку. Еда была горячая, но во рту все равно было холодно.
— Знаешь, — сказала она, глядя в тарелку, — а может, твоя мама права.
— В чем?
— Может, ты действительно мог бы найти девочку поскромнее.
Максим поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — испуг?
— Катя, ты что говоришь...
— Такую, которая будет спрашивать разрешения купить носки. Которая никогда не будет мечтать о красивых платьях. Которая родилась для того, чтобы жить с твоей мамой в одной системе координат.
— Катя...
— Я не такая, Максим. — Она подняла глаза и посмотрела на него прямо. — Я не могу жить, когда мне диктуют, что покупать на мои деньги. Я не могу притворяться, что меня это не задевает. И я не могу жить с мужчиной, который не может защитить меня от этого.
За окном дождь стучал по стеклу все сильнее. А в маленькой кухне висела тишина, в которой два человека думали о том, что их брак медленно умирает под грузом чужих решений и собственного бессилия.
Катя доела макароны, помыла посуду, поцеловала мужа в щеку и пошла спать. А утром, проснувшись, она впервые за долгое время подумала не о том, что приготовить на завтрак, а о том, сколько денег лежит на ее личном счете.
Денег, на которые никто, кроме нее самой, не имеет права.