Маша стояла у мусорных контейнеров и не понимала, что происходит. В черных пакетах — её жизнь. Вывернутая наизнанку, смятая, выброшенная.
Сначала она увидела розовую футболку с единорогом. Ту самую, которую носила в университете. Потом — плюшевого мишку, которого подарила мама на восемнадцатилетие. Дальше было хуже: книги, фотографии в рамках, косметика... Даже её любимая кружка в горошек лежала среди осколков чужого стекла.
— Игорь? — голос дрожал. — Что это?
Он вышел на балкон с сигаретой, даже не посмотрел в её сторону.
— А что это? — передразнил. — Хлам. Твой хлам, который засирает мою квартиру.
Мою. Они жили вместе полтора года, но квартира так и осталась его. Как и всё остальное, впрочем.
— Но... там мои вещи. Личные вещи.
— Детский сад какой-то. — Игорь затянулся, выпустил дым в сторону. — В тридцать лет играть в куклы и читать любовные романы — это диагноз.
Маша подобрала книгу Джоан Роулинг. Страницы разошлись, корешок треснул. Она читала «Гарри Поттера» каждый год перед Новым годом — это была её традиция, её способ вернуться в детство хотя бы на несколько дней.
Была.
— Ты мог спросить, — прошептала она.
— О чём спросить? — Игорь развернулся. В его глазах плескалось раздражение, холодное и равнодушное. — Маша, ты живёшь в моей квартире. Я плачу за всё — коммуналку, интернет, еду. У меня есть право решать, что здесь лежит, а что нет.
Он говорил это так спокойно, будто объяснял математическую формулу. Будто она была не человеком, а предметом мебели, который можно переставить или выбросить.
— Но это... это моё. — Голос ломался. — Это части меня.
— Тогда забирай части себя и иди туда, где им будут рады.
Маша присела на корточки возле мусорного бака. Пальцы дрожали, когда она доставала из пакета фотографию — она с подругами на выпускном. Все смеются, обнимаются. Какой же я была наивной, — подумала она, разглядывая своё молодое лицо.
— Знаешь, что самое страшное? — произнесла она, не поднимая головы. — Не то, что ты это сделал. А то, что я даже не удивилась.
Сначала он убрал её фотографии с комода — «слишком много», сказал. Потом попросил не оставлять в ванной её шампунь — «места мало». Затем исчезли её любимые свечи с запахом корицы — «от них болит голова». Каждый раз она молчала. Соглашалась. Подстраивалась.
Когда я перестала быть собой?
— Ты знаешь, — Игорь докурил сигарету, — я думал, ты поймёшь. Мы же взрослые люди. У нас серьёзные отношения. Пора бы уже избавиться от детских привязанностей.
— Серьёзные отношения? — Маша встала, держа в руках обрывки своей прошлой жизни. — Серьёзные отношения — это когда партнёру можно доверить свои детские страхи. Когда не стыдно показать самую нелепую фотографию. Когда... — она запнулась, — когда не выбрасывают твои вещи без спроса.
— Маша, не драматизируй. Купишь новые.
Купишь новых. Как будто воспоминания продаются в магазине. Как будто можно зайти в отдел «Счастливое детство» и выбрать новую маму, которая снова прочитает на ночь «Алису в Стране чудес». Как будто в секции «Дружба» лежат готовые подруги, с которыми можно пересмотреть весь сериал «Друзья» и обсудить каждую серию до утра.
Она подняла с земли маленькую статуэтку совы — подарок от бывшего коллеги на день рождения. Всего-то пятьдесят рублей из сувенирного магазина, но Маша тогда расплакалась. Потому что кто-то вспомнил, что она любит сов. Кто-то заметил.
— Это не вещи, — сказала она тихо. — Это я. Мои воспоминания, мои привязанности, мои...
— Твои тараканы в голове, — перебил Игорь. — Маша, посмотри на себя. Тридцать лет, а ведёшь себя как подросток. Какие совы, какие единороги? Ты хочешь, чтобы мои друзья думали, что я встречаюсь с инфантильной девочкой?
Его друзья. Которые приходили в гости и смотрели на неё, как на часть интерьера. Которым она наливала чай и подавала бутерброды, а они обсуждали между собой футбол и политику, словно её не существовало.
— А что подумают твои друзья, если узнают, что ты роешься в мусорке? — добавил он.
Маша выпрямилась. В животе что-то сжалось — не страх, не обида. Гнев. Медленный, тягучий, как мёд. Впервые за долгое время — гнев.
— Знаешь что, Игорь? — голос зазвучал ровнее. — Пусть думают, что хотят.
Она стала собирать вещи обратно в пакеты. Не все — некоторые были безнадёжно испорчены. Но то, что могла спасти — спасала. Каждую открытку, каждую фотографию, каждый мелкий сувенир.
— Ты серьёзно будешь это тащить?
— Да. — Ответ прозвучал твёрдо. — Буду.
— Куда? У тебя даже квартиры нет.
Это была правда. Маша съехала к нему сразу после института, сдав свою однушку. Тогда это казалось романтичным — жить вместе, строить общий быт. Сейчас понимала: она просто растворилась. Сначала в его квартире, потом в его привычках, потом в его представлениях о том, какой должна быть правильная женщина.
— Найду, — сказала она, поднимая последний пакет.
— Маша... — в голосе Игоря впервые появилось что-то похожее на растерянность. — Ну не будь же ребёнком. Оставь эту ерунду. Мы поговорим.
Поговорим. Он объяснит ей, что она неправильно всё поняла. Что он заботился о ней, помогал взрослеть, избавлял от лишнего. Что она должна быть благодарна.
— Не надо, — тихо сказала Маша. — Не надо больше ничего объяснять.
Она пошла к подъезду. Ноги дрожали, пакеты были тяжёлыми, но она шла. Шла, не оборачиваясь.
— И что теперь? — крикнул он ей вслед. — Будешь жить прошлым?
Маша остановилась у двери подъезда. Повернулась.
— Нет, Игорь. Буду жить своим настоящим.
Лифт поднимался медленно. На седьмом этаже Маша зашла в квартиру, прошла в спальню — их спальню — и стала собирать одежду. Движения были чёткими, автоматическими. Белье, джинсы, свитеры. Всё в один чемодан.
Игорь стоял в дверном проёме и молчал.
— Маша, — наконец произнёс он, — ты же понимаешь, что это глупость? Куда ты пойдёшь? К маме? В тридцать лет?
К маме. Которая год назад осторожно спросила: «Дочка, а ты счастлива?» И Маша ответила: «Конечно, мам. Мы строим серьёзные отношения». Теперь понимала — мама видела то, что она сама боялась признать.
А знаешь, что самое страшное в том, что ты сделал? — сказала Маша, застёгивая чемодан. — Ты выбросил не просто вещи. Ты показал, что я для тебя — ноль. Что моё мнение не важно. Что ты можешь распоряжаться моей жизнью без спроса.
— Я хотел как лучше...
— Нет. — Она подняла на него глаза. — Ты хотел как удобно тебе. И это разные вещи.
Выходя из квартиры, Маша обернулась. Игорь стоял у окна, курил новую сигарету. Не попрощался, не попытался остановить. Наверное, ему даже легче, — подумала она.
Вечером, устроившись в маминой квартире на старом диване, Маша разбирала спасённые вещи. Мишка потерял глаз, но остался мягким. Книгу можно было склеить. Фотографии уцелели.
— Доченька, — мама поставила рядом чашку чая, — ты не жалеешь?
Маша подняла голову. В мамином голосе не было осуждения — только забота.
— Жалею, мам. Жалею, что так долго терпела.
За окном шёл дождь. Маша слушала, как капли стучат по стеклу, и впервые за долгое время чувствовала себя... собой. Настоящей. Со своими глупыми совами, детскими книжками и правом на собственные чувства.
Завтра начну искать квартиру, — подумала она, засыпая. — Небольшую. Но свою.