Кухня пахла чесноком, тимьяном и свежеиспеченным хлебом. Полина, смахивая со лба капельку пота, с удовлетворением окидывала взглядом свой «боевой пост». Стол ломился от яств: запеченная утка в апельсиновом соусе, нежный паштет собственного приготовления, салаты, сложные закуски. Сегодня был день рождения свекрови, Галины Петровны, и Полина готовила этот ужин три дня. Выверяла каждый рецепт, каждый ингредиент. Она хотела сделать всё идеально, чтобы на этот раз хоть что-то получило одобрение.
Изначально всё шло хорошо. Гости, собравшиеся в гостиной — родственники мужа, их общие друзья — уже расхваливали ароматы, доносившиеся из кухни. Муж, Андрей, несколько раз забегал «на разведку», обнимал её за талию и шептал: «Пахнет просто фантастически. Мама будет в восторге». Полина лишь горько усмехалась про себя. За семь лет брака её свекровь ни разу не была в восторге. Ни от её стряпни, ни от выбранных ею штор, ни от воспитания внучки. Похвала Галины Петровны была мифическим существом, в существование которого Полина уже почти перестала верить.
И вот, наконец, все уселись за празднично накрытый стол. Галина Петровна восседала во главе, как королева, принимающая дань от верноподданных. Первые минуты всё было прекрасно. Комплименты лились рекой.
— Полиночка, это просто объедение! — воскликнула тетя Люда, пробуя паштет. — Ты бы открывала свой ресторан!
— Утка просто тает во рту, — подхватил дядя Коля, смакуя кусочек. — Прямо как в том парижском бистро, помнишь, Галя?
Полина расцвела от похвал, чувствуя, что наконец-то всё получилось. И вдруг — словно ледяной водой окатило. Голос Галины Петровны. Металлический, громкий, нарочито разочарованный. Она с видимым усилием отодвинула свою тарелку, на которой лежал аккуратный кусочек утки, с таким видом, будто на ней лежало что-то несъедобное.
— Ну что это такое, Полина? — громко, на всю комнату, вздохнула она, обращаясь не к невестке, а ко всем собравшимся, как к своей аудитории. — Опять недосолила. И мясо суховато. Это есть невозможно, да и у Анрюши желудок слабенький. — Она с театральной жалостью повернулась к сыну, сидевшему смущенным и покрасневшим. — Сынок, ты правда это ешь? Видимо, привык уже.
В столовой повисла гробовая тишина. Даже вилки перестали звенеть. Все застыли, боясь пошевелиться. Андрей замер с куском мяса на вилке на полпути ко рту, его лицо побагровело от стыда и смущения. Он потупил взгляд, не в силах встретиться глазами ни с женой, ни с матерью. Полина почувствовала, как по щекам у нее разливается жар, а в висках застучала кровь. Утка была идеальной. Она знала это. Каждый сидящий за столом знал это. Это была не критика — это был публичный расстрел.
Она медленно, с преувеличенной аккуратностью отложила салфетку на стол. Поднялась. Все взгляды, полные ужаса, любопытства и неловкости, уперлись в нее. В комнате было так тихо, что слышно было, как за окном проехала машина и где-то вдалеке залаяла собака.
Она посмотрела прямо на свекровь. Не зло, не обиженно, без слез. Спокойно. Холодно. Так смотрят на незнакомого человека, который вдруг начал неуместно кричать на улице.
— Галина Петровна, — голос её звучал кристально четко и ровно, без малейшей дрожи, резанув тишину, как стекло. — Вы абсолютно правы. Моего кулинарного мастерства явно недостаточно, чтобы накормить вашего сына так, как он привык с детства. Вы так прекрасно готовите. Вы знаете все его вкусы, предпочтения и особенности его желудка.
Она сделала небольшую, идеально выверенную паузу, давая каждому слову достичь цели.
— Поэтому, — продолжила Полина с ледяной вежливостью, — я предлагаю вам взять готовку на себя. Полностью. И навсегда. Чтобы Андрей точно не оставался голодным и питался исключительно так, как он того заслуживает.
Она выдержала её взгляд — растерянный, начавший закипать от ярости, — а потом медленно обвела взглядом всех гостей — тетю Люду с открытым от изумления ртом, дядю Колю, смущенно откашливающегося в кулак, других родственников, застывших в самых неудобных позах.
— Я освобожу вам кухню прямо сейчас. Все продукты, кастрюли и сковородки в вашем полном распоряжении. — Она сделала шаг от стола, затем остановилась и добавила, повернувшись к мужу: — Андрей, дорогой, передай, пожалуйста, маме соль. А то я, видимо, так и не научилась ей правильно пользоваться.
Повернулась и вышла из столовой. Не в спальню, чтобы разреветься в подушку, подавленная и униженная. А в гостиную. Она прошла через всю комнату, села в свое любимое кресло у окна, взяла со столика первый попавшийся глянцевый журнал и сделала вид, что начала его читать. Ее руки не дрожали. Внутри всё было спокойно и пусто, будто после урагана.
В столовой царила мертвая, давящая тишина, длившаяся, казалось, вечность. Затем послышался сдавленный, нервный смешок тети Люды, которую кто-то тут же одернул. Кто-то громко, с натугой откашлялся.
— Что это вообще было? — наконец прошипела Галина Петровна, но ее голос, обычно такой властный, звучал сдавленно и потерянно. В нем не было прежней уверенности, лишь растерянность и закипающая злоба от того, что сцена пошла не по её сценарию. — Какой-то театр одного актера! Я просто высказала свое мнение!
— Мама, — тихо, но с неожиданной, хрустальной твердостью сказал Андрей. Он не смотрел на нее. Он смотрел на свою тарелку, на тот самый «несъедобный» идеальный кусок утки. — Просто замолчи. Хватит. Пожалуйста.
Он отодвинул стул, встал. Его движение было резким, решительным. Он не посмотрел на гостей, не стал ничего объяснять. Он просто вышел из-за стола и пошел за женой.
Она сидела в кресле, прямая и непостижимо спокойная, упершись взглядом в случайную страницу журнала, за которой ничего не видела. Он подошел, опустился перед ней на колени и положил голову ей на колени, как провинившийся ребенок.
— Прости, — прошептал он глухо, уткнувшись лицом в её колени. — Прости меня. Я… я не знал, что сказать. Я не знаю, что делать.
Она не сразу стала гладить его по голове, утешать. Она несколько секунд просто сидела, глядя поверх его головы в темнеющее окно, где понемногу зажигались вечерние огни города. Потом её рука медленно поднялась и опустилась на его волосы.
Из столовой доносились неловкие, прерывистые попытки гостей завести светскую беседу, сдавленное хихиканье тети Люды, которую, видимо, всё это развлекало, и смущенное бормотание Галины Петровны, пытавшейся что-то объяснить, но уже окончательно проигравшей битву.
Абсурдность её претензий, выставленная напоказ таким элегантным и безжалостным способом, стала очевидна абсолютно всем. Война была выиграна одним точным, холодным ударом. Без криков. Без слез. Без оправданий. Лишь молчаливой, неоспоримой демонстрацией силы и всепоглощающего абсурда происходящего.
Подписывайтесь на мой канал и читайте ещё больше историй.
Мои “Заметки из кухни” — это не кулинария, а хроники настоящей жизни: с ароматом кофе и привкусом скандала.