Помню, как сейчас, тот сентябрьский день семьдесят девятого года, когда Михал Иваныч объявил нам, семиклассникам, что весь год мы будем строгать табуретки. Не что-нибудь красивое и полезное — вешалку для одежды или полочку для книг, а именно табуретки.
— Товарищи ученики, — торжественно произнёс наш трудовик, поправляя очки на носу, — сегодня мы начинаем изучение основ столярного дела. Каждый из вас к концу учебного года должен изготовить табурет собственными руками.
Петька Сомов тут же поднял руку:
— Михал Иваныч, а можно что-нибудь другое? Ну, скворечник там или ещё что...
— Нет, нельзя! — отрезал учитель. — Табурет — это основа основ. Научишься делать табурет — научишься всему остальному.
Мы переглянулись. Табурет так табурет. Главное, что оценка будет, а там видно будет.
Первые уроки прошли в изучении инструмента и техники безопасности. Михал Иваныч рассказывал про рубанки, стамески и ножовки так увлечённо, словно это были сокровища Али-Бабы. А потом нам выдали заготовки — четыре кривоватые ножки и круглое сиденье, выпиленное из толстой доски.
— Вот ваш материал, — сказал учитель. — Теперь всё зависит от ваших золотых рук.
Золотыми наши руки явно не были. Уже на третьем уроке стало понятно, что из нашего класса мастеров-краснодеревщиков не получится. Вовка Медведев умудрился отстрогать ножку так, что она стала похожа на зубочистку. Ленка Воронова — единственная девочка, которая ходила на труды к мальчишкам, — наоборот, строгала так осторожно, что её ножка через месяц стала только чуть-чуть тоньше.
— Воронова! — кричал Михал Иваныч. — Что ты, как старая бабка, скребёшь? Давай смелее!
А Ленка всё строгала и строгала, боясь снять лишнее. В итоге её табуретка получилась самой устойчивой из всех — ножки-то были толщенные, как брёвна.
Мой сосед по верстаку, Гришка Попов, подошёл к делу с научной точки зрения. Он притащил из дома логарифмическую линейку и вычислял углы наклона рубанка относительно волокон древесины. Результат получился соответствующий — его табуретка выглядела так, будто её делал инопланетянин, который слышал про мебель, но никогда её не видел.
— Попов, — вздыхал учитель, разглядывая это произведение искусства, — ты что, табурет для космонавтов делаешь?
— Михал Иваныч, — важно отвечал Гришка, — я применил принципы эргономики и биомеханики человеческого тела.
— А сесть на него можно?
— Теоретически — да.
— А практически?
Гришка задумался и честно ответил:
— Практически лучше не рисковать.
К новому году половина класса уже кое-как собрала свои табуретки. Скрепляли мы их не только клеем и шурупами, но и молитвами. Особенно доставалось Сашке Кузнецову, который умудрился сделать ножки разной длины. Его табуретка качалась так, что на ней можно было детей укачивать.
— Кузнецов, — говорил Михал Иваныч, — у тебя табуретка получилась с характером. Живая какая-то.
— Да она у меня танцевать умеет! — гордо отвечал Сашка.
И действительно, стоило на неё сесть, как она начинала подпрыгивать и раскачиваться. Михал Иваныч только руками махал и ставил тройку — за оригинальность.
Больше всех мучился Толик Рыбаков. У него руки росли явно не из того места, и каждый урок он начинал заново. То ножку сломает, то сиденье криво высверлит отверстия для крепления.
— Рыбаков, — в отчаянии говорил учитель, — может, тебе в музыкальную школу перейти? Там руками меньше работать надо.
— Михал Иваныч, я доделаю! — упрямо твердил Толик.
И доделал. Правда, его табуретка больше напоминала современную скульптуру — никто не мог понять, где у неё верх, а где низ.
К концу учебного года все табуретки были готовы. Михал Иваныч устроил настоящую выставку в школьном коридоре. Родители приходили смотреть на наши творения и качали головами. Мама, увидев мою табуретку, долго молчала, а потом сказала:
— Ну, сынок, главное, что сам делал. И вообще, она... оригинальная.
Папа был более прямолинеен:
— На что это похоже? На табуретку или на орудие пыток?
— Пап, это же ручная работа!
— Вот и видно, что ручная. Руками кривыми делана.
Но домой табуретки всё равно пришлось забирать. И вот тут-то началась их настоящая жизнь. Оказалось, что наши кривые творения обладают удивительной живучестью. Их можно было ронять, пинать, ставить на них горячие кастрюли — они выдерживали всё.
Моя табуретка сначала поселилась в коридоре. Мама ставила на неё телефон — в то время у нас был ещё дисковый аппарат на специальном столике, а табуретка стояла рядом для удобства. Потом её переместили на балкон под цветы. Бабушка приспособила её как подставку для тазика, когда стирала бельё в ванной.
— Хоть кривая, а прочная, — говорила она. — Не то что современная мебель — дунь на неё, развалится.
Через год табуретка перекочевала на кухню. Оказалось, что её неровная поверхность идеально подходит для того, чтобы ставить горячие сковородки — они не скользили. А ещё на неё было удобно вставать, чтобы достать что-то с верхней полки. Правда, надо было знать, с какой стороны подходить, потому что одна ножка была чуть короче других.
— Эта табуретка характерная, — смеялась мама. — К ней привыкнуть надо, как к живому существу.
Папа приспособил её в гараже. Когда копался в машине, использовал мою табуретку как подставку для инструментов. Она была такая неровная, что ничего с неё не скатывалось — все гайки и винтики лежали как приклеенные.
Бабушкина соседка тётя Клава, увидев нашу табуретку, стала просить рецепт её изготовления.
— Такие прочные не делают больше, — вздыхала она. — У меня табурет в магазине купленный через год развалился, а ваш уже который год служит.
— Так это внук мой в школе делал, — гордо отвечала бабушка.
— Ой, умелец какой растёт!
Если бы тётя Клава знала, каких мучений стоила эта табуретка и мне, и Михал Иванычу!
Но самое удивительное произошло, когда мы с родителями переехали в новую квартиру. Всю мебель решили поменять на современную, а табуретку... взяли с собой.
— Зачем она нам? — спросил я маму.
— А вдруг пригодится, — ответила она. — Такие больше не делают.
И пригодилась! В новой квартире табуретка нашла себе ещё больше применений. Сначала она служила подставкой для телевизора в спальне. Потом мама приспособила её в качестве журнального столика — поставила на неё поднос со стеклом, и получилось очень оригинально.
— Видишь, — говорила она гостям, — это авторская работа. Мой сын в школе делал.
Гости вежливо кивали и осторожно обходили эту конструкцию стороной.
Когда у меня появились дети, табуретка превратилась в игрушку. Малыши катались на ней верхом, строили из неё домики для кукол, использовали как крепость в войне солдатиков. А она всё выдерживала!
— Дедушка, а почему табуретка такая кривая? — спросила как-то внучка.
— Это, девочка, дедушка в молодости делал, когда руки ещё не набились, — объяснил папа.
— А почему не выбросите?
— Да как же её выбросить? Она же родная! И потом, посмотри, какая крепкая — тебя всю жизнь переживёт.
И действительно, моя школьная табуретка пережила несколько переездов, смену обстановки, появление и взросление детей. Она меняла свои функции, как хамелеон цвет, но всегда находила себе применение.
Встретил как-то Петьку Сомова, своего бывшего одноклассника. Разговорились о школьных временах.
— А помнишь, как мы табуретки делали у Михал Иваныча? — спросил он.
— Ещё бы! А твоя сохранилась?
— Представляешь, да! — засмеялся Петька. — Мать до сих пор держит. Говорит, такую прочную мебель теперь не делают.
Вот так наши школьные табуретки, кривые и косые, сделанные неумелыми руками семиклассников, оказались вечными. Они пережили и перестройку, и лихие девяностые, и нулевые. Может быть, в этом и была мудрость Михал Иваныча — научить нас делать вещи не красивые, но на века.
Современные дети на уроках технологии делают какие-то сложные проекты из пластика и металла. А мы строгали табуретки. Зато какие! До сих пор служат верой и правдой, напоминая о том времени, когда вещи делались на совесть, пусть даже кривыми руками школьников.
Благодарю Вас за лайки, комментарии и подписку!