Из архивного дела (1796-1797 гг.)
Утром 7-го сентября 1796 года сотскому села Долгого в Ливенской округе дано было знать, что помещик этого села, отставной подпоручик Иван Абрамович Савин, ночью, скоропостижно умер. Сотский осмотрел умершего. Видел, что он лежит в своей горнице, на кровати, в белье и сапогах.
Сотский донес об этом нижнему земскому суду. Оттуда послан был на исследование дворянский заседатель Скуридин.
На мертвом "боевых знаков" не оказалось; по вскрытии же внутренностей, доктор Квятковский, по долгу присяги, удостоверил, что "от приключавшегося сильнейшего в груди стеснения воспоследовало в легком возжжение, а оттого и смерть".
Следствие Скуридина не выяснило обстоятельств события; выехал на дело исправник Есков и обнаружил, следующее.
Савин был из мелкопоместных; ему, кажется, и принадлежало всего только 2 мужские души. Был он женат на священнической дочери Матрене Даниловне и имел малолетнюю дочку Татьяну. Теща жила в доме же Савина.
Особо от сына, жила, в селе Долгом, мать Савина, помещица Аксинья Андриановна.
Утром, в субботу, 6-го сентября, Иван Абрамович позвал к себе в горницу крестьян своих, Илью Снапкова и Фому Семенова, разбранил их за то, что "они поздно встали в тот день, не свозили с загонов гречи", и побил палкой. Досталось также и 12-тилетней дочери Фоме, Елизавете.
Девушка скрылась от барина, но он приказал отцу "отыскать ее и привести". Крестьяне отправились возить снопы; девушка перевязывала их на гумне и к барину не пошла.
В полдень, Савин приказал своей жене позвать крестьян с гумна. Как только они пришли в горницу, он спросил Фому "о дочери"; тот отозвался, что "не нашел ее"; Савин разбранил Фому, принялся таскать его за волосы, затем велел Илье принести палку, заставил его держать Фому, и бил его палкой.
Матрена Даниловна попробовала было остановить бесчинства мужа, но он пригрозил, что "и ее побьет". Характер мужа ей уже был известен; она поскорее скрылась из дому, зашла было к свекрови, но и тут побоялась остаться, опасаясь, что муж там найдет ее, возьмет к себе и станет бить.
Матрена Даниловна отправилась в лес, оттуда к однодворцу Савину, а когда уже стемнело, воротилась к свекрови и у нее ночевала. Туда же с гумна пришла ночевать и девушка Елизавета.
Теща Савина ушла также ночевать в чужой дом, к однодворцу. Оставалась в барском доме еще 85-летняя нянька дочери Савина и мать Ильи, Марфа. Барин приказал ей "идти с дочкой в деревню помещицы Русановой и там остаться ночевать".
Скоро Савин хватился жены своей; посылал за ней к матери, там сказали, что "Матрена Даниловна ушла в лес". Ему пришло в голову объявить "о побеге жены" сотскому, и он приказал "приготовить лошадь и ехать с ним" обоим своим крестьянам. Дом оставлен был на позванную с огорода работницу, однодворку Агафью Рудневу, женщину еще не старую. Ей было 32 года.
Хотя нехитрый экипаж, сноповозная телега и без того уже был заложен, но Савин поспешил, предварительно, справиться о жене у матери и вместе с Ильей прошёл к ней. Мать сказала, что "жена его приходила к ней и ушла неизвестно куда".
Между тем подъехала телега с Фомой. Савин отправился на ней со своими людьми к помещице Русановой. Ее не оказалось дома. Савин зашёл к сыну Русановой, рассказал ему, что "люди его не слушают и он намерен просить ливинских властей, чтоб наказали их".
Побыв недолго у Русанова, Савин заехал в питейный дом в селе Долгом. Денег при Савине не случилось и он, требуя водки, заложил сидельцу свою опояску. Это был простой, самодельный, шерстяной полосатый кушак. Савин взял, сначала, вина на 15 коп., но как вскоре пришли в кабак двое однодворцев, то он спросил вина еще на 17 коп., выпил его с однодворцами и затем, уезжая, выпросил у сидельца, также в счет заложенного кушака, бутылку вина на 18 коп., и взял ее с собою.
На закате солнца, Савин приехал к сотскому, в село Долгий Колодезь, и объявил "о побеге из дому своей жены".
Домой воротился Савин уже ночью; велел работнице Агафье подать огня, Илью послал разыскивать Матрену Даниловну, а Фоме приказал привести к нему дочь Елизавету. Фома отказался исполнять барский приказ и получил за это четыре пощёчины. Вырвавшись, наконец, из барских рук, Фома бежал из комнаты; Савин бросил вслед ему топор. Топор угодил в притолку.
Оставшись с Агафьей, Савин потребовал, чтоб она ложилась с ним. Получив также несколько пощёчин за непослушание, она бежала на двор и там встретилась с Ильей и Фомой.
Снова все трое слуг пришли в горницу, к Савину. Он спросил Илью: "Нашёл ли ты барыню?". Илья отозвался, что "осведомлялся о ней у старушки Савиной и в других местах, но нигде не нашёл". Савин его выбранил, а Фому стал опять бить, уже палкой, за то, что не привёл дочь.
По предварительному ли уговору на дворе, или просто не выдержав барского безобразия, Илья в это время кинулся на Савина, повалил его на кровать, схватил руками за шею и стал душить; Фома помог ему в том, так что Савин успел крикнуть только один раз, и то слабо.
Видела все это Агафья, на которую убийцы вскричали, чтоб она "шла вон". Агафья отправилась ночевать к однодворцу и сказала там, что "барин согнал ее со двора".
Но была еще другая свидетельница, дочь Фомы, Елизавета. Она, вечером, прибегала домой из дома старой барыни, и из сеней перед горницей видела последнюю сцену, незамеченная никем, а когда отец ее и Илья закричали работнице, чтоб она шла вон, то опять убежала обратно. Там она даже не сказала, что бегала на барский двор.
Фома провел остаток ночи в соломе на гумне, а Илья заходил ночью в разные дворы, будто для розысков барыни и, наконец, зашел, перед рассветом, к однодворцу Демидову. Там также спрашивал барыню и просил, чтоб ему позволили отдохнуть.
- У тебя свой двор, там отдохнешь, - сказал ему Демидов.
Илья, однако ж, лег подле него, на дворе, полежал недолго, и на рассвете ушёл. По восходу солнца, он заходил в дом к старой барыне, справился, там ли Матрена Даниловна и привел к ней мать свою, няньку Марфу, с барской дочкой.
Прошло еще часа 3; известий из дома Савина не было, и мать послала Марфу справиться "встал ли Иван Абрамович". Марфа принесла ответ, что "он спит, запершись изнутри". Анисья Андриановна опять послала Марфу с приказом, чтоб "Илья влез в окно и разбудил барина".
Едва Марфа успела уйти, как на дворе Савиной послышался крик Фомы и Ильи, что "барин умер".
Семейные кинулись к нему в дом и застали все двери уже растворенными.
Ни при первом, при втором следствии от семейных Савина не было заявлено даже предположения, что он умер насильственной смертью. Об этом не упоминается и в отзыве доктора Квятковского.
Сведения о катастрофе с Савиным исправник получил, первоначально, от девушки Елизаветы, затем и однодворка Руднева высказала обстоятельства смерти Савина. На первом же следствии она говорила, что "Савин воротился домой очень пьяный, послал Илью разыскивать жену, а Фома и Руднева раздели, разули барина и уложили в постель".
Рассказав потом исправнику вышеописанные подробности, она объясняла, что "Илья и Фома угрожали убить ее, если она на них покажет, и заверили ее также, что, в таком случае, она во всем останется только одна в беде, потому что при допросе они скажут, что Фома ночевал в соломе, а Илья ходил по селу искать барыню".
Так, действительно, они и сказали потом, при следствии, отвергая взводимое на них обвинение в убийстве.
Присланная вместе с ними в уездный суд, Руднева отвергнула там данное исправнику показание и возвратилась к первоначальному. Она доказывала, что "исправник допрашивал ее пристрастно: велел обнажиться ей по пояс, и когда она не хотела было этого исполнить, то ударил ее в подбородок и продержал ее целую ночь привязанною к кадушке". Впрочем, извет этот никем не был подтвержден.
Ливенский уездный суд постановил: "всех обвиняемых учинить от дела свободными, а смерть Савина, донде же сама после откроется, предать воле Божией".
Совершенно иначе отнесся к этому делу 1-й департамент орловской палаты суда и расправы.
В приговоре 26-го июня 1797 года палата приняла основанием, что "девушка Елизавета родная дочь Фомы и, конечно, не сказала бы на отца напрасно; что показание Рудневой исправнику сходно с рассказом Елизаветы, что Руднева сама собою выдумать не могла, как потом покажут о себе Фома и Илья, что в допросах не вышло разноречия и ясно видно ожесточение на господина своего, Савина, за побои, деланные им в тот день".
Потому палата пришла к заключению, что "нет сомнения почесть их виновными в задушении помещика своего, и запирательство их в том недостойно никакого уважения".
Последствием этого было для Ильи Снапкова и Фомы Семенова "наказание 25-ю ударами кнута, вырезанием ноздрей, поставление штемпельных знаков и ссылка вечно в каторгу". Рудневу, за ложное показание, велено наказать, при собрании довольного количества людей, плетьми и отдать в жительство.
