Лучший сарафан лежит на дне сундука. Сама его давеча расшивала золочёной нитью, да по красной ткани. Пришло ли время его надевать? Ну а отчего бы и нет? Хватит уже сидеть мышью в углу, пора показать себя. Закружиться с милёнком, закрутиться веретеном в центре большой избы, и чтобы все девки поняли сразу - быть свадебке. Выберет ли милёнок мою прялку, узнает ли? Узнает, коли не глупый совсем. Подсказала ему, шепнула на ухо, когда у колодца встречались. Шепнула, что прялка моя с цветком жёлтым посредине. И лежать будет чуть поодаль от других, вроде как в груде, а вроде как и отдельно. Так и условились.
Пересвет уж давно на меня поглядывал, а когда на прошлых бесёдах за руку взял украдкой, так и обмерла вся. Сердечко затрепетало, как птичка в силках. Я ведь тоже на него давно посматривала. Вроде бы и не сказать, что сильно красив лицом, а вот есть что-то во взгляде тёмных глаз, в крутой волне каштановых волос. Да и я красавицей никогда не слыла. Нет, не уродка конечно, какая-нибудь, не кривая. Но всё же куда мне до Любаши или хотя бы Златки. Вот те - да. Женихами, как бусинами, перебирают. Да и могут себе позволить.
А я что? мне другие женихи и не нужны. Пересвет мне мил, а я ему. И нечего и думать. И нечего и думать о том, что уже дважды по пути к колодцу высматривал меня из-за берёзки рябой Кнут. Даром, что кудрями светел, ряб, как курица, и худосочен, как тростина-хворостина. Зато стихи ладные складывает. Но никто ему свою прялку не загадает, никто свой венок на голову не наденет. Жалею я его, давно уже женихаться пора, да все девки наши нос воротят. А он за мной всё следит-наблюдает. И недобрым глаза его прозрачные блестят, ой недобрым...
***
Сарафан сел на меня куда как лучше, чем в прошлый раз. Не жалеет матушка маслица на блины, не разбавляет сметанку для старшенькой. Ведь как только я замуж - малые невеститься пойдут, годы-то подходят. Ну я и рада стараться, пышнеть да хорошеть для своего милёнка. Косонька моя тугая, вплела мать туда ещё свой волос, да спрятала, чтобы видно не было со стороны. Щёки нащипала - зарумянились. Прялочку беру и на бесёдки.
Большую избу нам срубил староста, чтобы было где молодёжи гулять-миловаться. Село наше большое, много парней и девок, а ещё из соседних деревень приходят. Мы их привечаем, с собой танцевать да рукодельничать приглашаем.
Глядишь, и Кнут кому приглянётся, только баять начнёт. Голос - заслушаешься, жаль, что так ряб и худ. Ан какая соседская девка захочет побасенки слушать перед сном. Или чья старшая под крылышко возьмёт.
А мой-то, пусть и чёрен глазом, статен, плечист. Пусть ростом невысок, а крепок, как дуб столетний. На руки возьмёт, закружит. А в глаза посмотрит - пропадаю...
На бесёдках многолюдно - лето прошло, но тепло ещё, приятно. Сеном пахнет, да деревом. Девушки расселись на лавках - кто прядёт, кто вышивает. Есть и такие, что фигурки из дерева вырезают, а некоторые даже платья притащили - шьют. Хихикаем, секретами рукодельными делимся, общаемся, значит. Вдруг свист залихватский с улицы - парни!
Ну мы прялки да пяльцы побросали кто где, и давай кружиться-хороводиться. Парни зайдут - выберут рукоделие своей милой, и значит пойдет она с ним миловаться, на коленочках сидеть да кудри расчёсывать. В танце кружиться, о свадьбе мечтать. Вот уж первые заходят. Прялку положила, как условились, и цветок жёлтый видно, и поодаль от остальных. Ищу глазами тёмную голову своего Пересвета среди белобрысых односельчан, да всё найти не могу. Вокруг смех, визг. Уж все почти рукоделия похватаны, одна моя прялка лежит, да Милкино платье грустное.
Смотрю - ложится ладонь на жёлтый цветок. Бледная ладонь, узкая, с длинными пальцами. Кнут! А следом и Пересвет заходит в избу, знать, отцу в кузнице помогал, замешкался. И вижу глаза его округляются, и тут же кровью наливаются при виде того, как баяр ко мне идёт, прялочку мою сжимая. Но бесёдки на то и бесёдки - не обязательно мне с немилым беседовать. И прохожу я мимо наглого Кнута, иду к Пересвету, беру за руку.
Падает прялка на пол. Раскалывается надвое - старенькая она, ещё прабабка моя пряла, прадед цветок тот выводил. Смех вокруг затихает. Трясётся Кнут всем своим тщедушным телом, большое оскорбление - пройти мимо того, кто рукоделие твоё нашёл и выбрал. Да, большое оскорбление. Но не смертельное же. Бывало такое у нас, и не раз. Не всегда люб девке тот, кто пяльцы её схватил. Не обязана она с ним кружиться-миловаться. Весело всем должно быть. Но только не Кнуту. Наступил на расколотую прялку, растоптал. А потом достал свой медовый голос и молвил:
Раз нет мне места среди вас -
Пущусь с покойником я в пляс!
И пусть он холоден подчас -
Теплее каждого из вас!
Хлопнув дверью, бледный, как полотно, Кнут, вышел вон. Пересвет подбежал к моей прялке и попытался соединить кусочки. Но я отвела его руки от несчастного инструмента и первая из всех повела танцевать. Я была пышна почти как Златка, сарафан на мне был красный, и коса толста. Рядом был крепкий и любимый парень, так что выходки бирюка-рябого быстро ушли из моей головы.
Долго мы беседовали, моя прялка давно лежала в углу - дома починю, коли мать не заставит новую делать. Пересвет шептал мне о свадьбе и о детишках, я улыбалась. Вечер дошёл к тому моменту, когда одиночки ушли по домам, и только милые остались сидеть на лавках. Слышались шепотки, тихий смех, ручейками журчали разговоры. Никто уже не играл на свирели, никто не танцевал. Вечер подходил с завершению, и я услаждала себя мыслями о скорой свадьбе...
Дверь распахнулась, впуская в избу пряный, чуть прохладный ветер. На пороге стоял Кнут. И нёс он с собой... гроб. Свежий гроб, а в нём лежал свежий покойник. Совсем недавно схоронили мы Никодима, ладного мужика, охотника, пропавшего на охоте. Зверь его изорвал, не тело - лохмотья одни.
Кнут вытащил гроб на середину избы. Кто-то из девок завизжал, а кто-то даже заплакал. Я вжалась в лавку, до боли стискивая руку милого. Он порывался было встать и пойти успокоить безумца, но я вовремя заметила за поясом рябого топорик. Через секунду он выхватил инструмент и начал разбивать несчастный гроб, который не успел еще истлеть и размягчиться. Никто из нас не мог встать с лавки, будто заворожённые мы взирали на то, что происходит посреди беседной избы.
Кнут вытащил останки и взвалил себе на грудь. Едва прикреплённую к телу руку покойника он взял в свою. И начал кружиться. Что-то напевал себе под нос, кружа по всей избе, поднимая визг от тех лавок, к которым приближался. На пол капало тёмное, вязкое. Падали толстые черви. От запаха сводило брюхо, набитое мамиными блинками. Но мы, вытаращив глазоньки, смотрели, как в середине избы, в тусклом свете лучин, кружится долговязый бледный парень, грея на груди останки нерадивого охотника.
Внезапно все, как по команде, вскочили с лавок и бросились в дверь, оббегая безумца по большой дуге. Пересвет растолкал толпу и вывел меня почти что самой первой, а на улице крепко обнял и долго гладил по голове.
***
Кнута нашли на рассвете у разрытой могилы. Он лежал рядом с покойником, улыбался и что-то напевал. Его отправили к знахарке, и она больше не отпустила его обратно в деревню. Поила травами и держала у себя для грязной работы. Не осталось у парня ни медового голоса, ни таланта к стихосложению. Иногда я думаю, что нужно было подарить ему хотя бы один танец. Чтобы не быть такой - холоднее покойника. Но Пересвет берёт меня за руку, и мысли вновь возвращаюся к нему и нашим тёмнокудрым детишкам, которые никогда не сложат красивого стиха, но зато будут здоровыми и крепкими, как дубы.