— Ты всю жизнь была одна, и останешься, — сказала сестра, не глядя в глаза.
Зина медленно поставила чашку на стол. Горячий чай расплескался на скатерть, оставив коричневое пятно на белоснежной ткани. Она смотрела на это пятно и думала, что оно теперь навсегда останется напоминанием об этом разговоре.
— Что ты сказала? — тихо переспросила она.
Лида наконец подняла глаза. В них не было злости, только усталость и какая-то безнадежность.
— То, что думаю уже давно. Ты сама выбрала такую жизнь, Зинаида. Сама от всех отгораживалась, сама всех отталкивала. А теперь жалуешься, что одиноко.
— Я никого не отталкивала! — возмутилась Зина. — Это вы все от меня отвернулись! Когда Вовка пил, когда денег не было, когда мама болела, где вы все были?
Лида вздохнула, откинулась на спинку стула. На кухне стало тихо, только старые часы тикали над холодильником. Эти часы еще мама покупала, когда они с Лидой были совсем девчонками.
— Мы пытались помочь. Помнишь, как Петр деньги предлагал? А ты гордость показала — не надо, мол, сами справимся. Помнишь, как Анька к тебе ехала, когда мама в больнице лежала? А ты ей наговорила, что поздно спохватилась, всю жизнь только о себе думала.
Зина хотела возразить, но слова застряли в горле. Она помнила тот разговор с Анькой. Помнила, как младшая сестра стояла у больничной койки мамы с букетом хризантем и виноватыми глазами. Помнила свою злость на то, что Анька появилась только сейчас, когда уже почти поздно.
— Анька действительно поздно приехала, — все же сказала Зина. — Мама звала ее месяц назад, а она все свои дела важные заканчивала.
— А ты думаешь, ей легко было бросить работу, семью? У нее двое детей, муж болеет. Но она приехала. А ты ее как собаку прогнала.
Зина встала, подошла к окну. Во дворе играли дети, их голоса доносились приглушенно через стекло. Молодая мать качала коляску, что-то напевая. Зина следила за этой картиной и чувствовала, как внутри разрастается знакомая боль.
— У меня тоже была семья, — сказала она, не оборачиваясь. — И дети могли быть.
— Могли, да не случилось. Зинка, я не хочу тебя обижать, но ты сама все разрушила. Вовка пил, да, но он пытался завязать. Сколько раз к врачам ездил, кодировался. А ты ему каждый день напоминала, какой он неудачник. Каждый божий день.
Зина резко обернулась.
— Он меня избивал! Деньги пропивал! Я полгода синяки замазывала, на работу выходила, как битая собака! А ты мне говоришь, что я его разрушила?
— Говорю, что могла по-другому. Могла уйти раньше, могла помощи попросить. Но ты терпела, копила в себе злость, а потом выливала на всех подряд. На меня тоже.
Лида поднялась, начала собирать со стола. Движения у нее были четкие, привычные. Всегда такой была — практичной, рассудительной. В детстве Зина ее завидовала этой уверенности.
— Помнишь, как ты мне сказала, когда я замуж собралась? — продолжила Лида. — "Еще одного дурака нашла, который тебя содержать будет". Я тогда расплакалась, а ты даже не извинилась.
Зина действительно помнила тот разговор. Лиде было двадцать два, она светилась от счастья, примеряла мамино платье. А Зина, уже два года замужем за Вовкой, смотрела на сестрину радость и чувствовала горькую зависть.
— Я тогда сама несчастной была. Думала, все должны страдать, как я.
— Вот именно. А потом, когда разводилась, опять на всех злилась. На меня за то, что у меня семья хорошая. На Аньку за то, что она в институт поступила. На маму за то, что не защитила от Вовки.
— Мама знала, что он пьет, но молчала. Говорила — стерпится-слюбится.
— Мама из другого времени была. Она думала, что развод — это позор. Но ты же умная, могла сама решение принять.
Зина вернулась к столу, села напротив сестры. Лида наливала воду в чайник, готовилась заваривать новый чай. Движения у нее были спокойные, но Зина видела, как дрожат руки.
— А знаешь, что мама мне перед смертью сказала? — Лида поставила чайник на плиту. — Попросила о тебе позаботиться. Сказала, что ты очень одинокая, очень несчастная, и кто-то должен быть рядом.
— Не надо обо мне заботиться.
— Я и не собираюсь больше. Сил нет. Двадцать лет я пыталась тебя вытащить из этой твоей злости. Звонила, приезжала, приглашала к себе. А ты каждый раз находила повод обидеться. То я не вовремя позвонила, то не так что-то сказала, то детей моих не выносила.
— Твои дети избалованные.
— Мои дети нормальные. Просто ты их видеть не хотела. Когда Светка маленькая была, ты к нам приехала и всю дорогу жаловалась, что она громко плачет. А когда Димка подрос, говорила, что он невоспитанный, потому что конфеты со стола взял.
Зина вспомнила ту поездку. Она тогда еще надеялась, что Лидина семья станет ей родной, что племянники заменят детей, которых у нее не было. Но в доме сестры она чувствовала себя чужой. Лидин муж Петр относился к ней вежливо, но холодно. Дети были шумными, требовали внимания. А сама Лида постоянно хлопотала по хозяйству, и времени на разговоры почти не оставалось.
— Я думала, мы сможем быть ближе, — тихо сказала Зина. — После маминой смерти думала, что только мы с тобой остались.
— Мы и остались. Но ты не хочешь быть ближе, Зинка. Ты хочешь, чтобы я жалела тебя, соглашалась со всем, что ты говоришь, поддакивала. А я не могу так. У меня своя жизнь, свои заботы.
Вода в чайнике закипела. Лида заварила чай, поставила перед сестрой новую чашку. Зина машинально начала размешивать сахар, думая о том, сколько раз они вот так сидели за этим столом. Когда были девчонками, мечтали о будущем. Когда стали взрослыми, жаловались друг другу на жизнь. А теперь...
— Что случилось, Лида? Почему ты вдруг все это говоришь?
— Потому что Петр заболел. Серьезно заболел. И мне нужно быть рядом с ним, а не тратить силы на то, чтобы тебя из депрессии вытаскивать.
Зина поднял глаза на сестру. Лида выглядела уставшей, постаревшей. Когда это произошло? Когда младшая сестра, всегда казавшаяся моложе своих лет, вдруг покрылась морщинами?
— Что с Петром?
— Рак. Врачи говорят, что если повезет, год-полтора. Может, больше, если лечение поможет.
Зина хотела сказать что-то утешающее, но поняла, что не знает нужных слов. Все, что приходило в голову, звучало банально или фальшиво.
— Я не знала...
— А откуда? Ты последний раз звонила на Новый год, и то только поздравить. Спросила, как дела, но слушать ответ не стала. Сразу начала жаловаться на соседей, на работу, на то, что праздники одна встречаешь.
— Извини. Я... не догадалась.
— Не догадалась или не хотела? Зинка, ты живешь так, будто весь мир тебе должен. Должен жалеть, должен помогать, должен развлекать. А сама что даешь взамен?
Зина поставила чашку, вытерла глаза рукавом. Слезы появились неожиданно, и она не могла их остановить.
— Я не знаю, как по-другому. Не умею.
— Умеешь. Просто не хочешь стараться. Помнишь тетю Валю, соседку нашу? Она тоже одна жила, мужа рано потеряла, детей не было. Но какая она была! Всех лечила, всем помогала, про всех заботилась. К ней люди шли, как к родной. А она радовалась каждому дню.
— Тетя Валя была святая.
— Тетя Валя была умная. Понимала, что если хочешь, чтобы тебя любили, нужно сначала самой полюбить. А ты всех ненавидишь. Меня за то, что у меня семья есть. Аньку за то, что она успешная. Соседей за то, что они молодые. Коллег за то, что они веселые.
Зина всхлипнула. В груди что-то сжималось, мешало дышать. Она знала, что Лида права. Знала, но не хотела признавать.
— А что мне делать? Как жить дальше?
— Не знаю, Зинка. Это твой выбор. Можешь продолжать злиться на весь мир. А можешь попробовать измениться. Найти что-то, что тебя радует. Найти людей, которые тебе интересны. Перестать ждать, что кто-то придет и решит твои проблемы.
Лида встала, начала мыть посуду. За окном смеркалось, во дворе зажглись фонари. Дети разбежались по домам, стало тихо.
— Я поеду, — сказала Лида, вытирая руки полотенцем. — Петр один дома, ему плохо сегодня.
— Когда увидимся?
— Не знаю. Мне сейчас не до визитов. Если что-то серьезное случится, конечно, позвоню. Но просто так... не получается больше, Зинка.
Зина проводила сестру до двери. Лида натягивала пальто, искала ключи в сумке. Обычные движения, но почему-то казалось, что они прощаются навсегда.
— Лида...
— Что?
— Спасибо. За все. За то, что терпела меня столько лет.
Лида остановилась, посмотрела на сестру внимательно.
— А знаешь, что самое обидное? Ты хорошая. Была хорошей девочкой, хорошей дочкой. Когда мама болела, ты за ней ухаживала лучше любой сиделки. Когда Анька в институте училась, ты ей деньги посылала, хотя сама еле концы с концами сводила. Ты умеешь быть хорошей, но только когда никто не видит.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что добрая ты, когда тебя не замечают. А как только внимание на себя обращаешь, начинаешь показывать, какая ты несчастная и обиженная. Как будто боишься, что тебя полюбят просто так, без жалости.
Лида вышла на лестницу, но обернулась.
— Если захочешь измениться, позвони. Но только если правда захочешь, а не для того, чтобы поныть.
Зина стояла у открытой двери, пока не услышала, как хлопнула дверь подъезда. Потом вернулась на кухню, села за стол. На скатерти все еще виднелось коричневое пятно от чая.
Она посидела так долго, пока за окном не стало совсем темно. Потом встала, включила свет и начала убирать со стола. Сначала вымыла чашки, потом вытерла столешницу. Пятно на скатерти не отмывалось, но Зина продолжала тереть его тряпкой, будто надеялась, что вместе с пятном исчезнет и все сказанное сегодня.
Но слова никуда не делись. Они звучали в голове, каждое резало, как нож. "Ты всю жизнь была одна, и останешься".
Зина подошла к зеркалу в прихожей, посмотрела на себя. Усталое лицо, тусклые волосы, опущенные плечи. Когда она стала такой? Когда превратилась в женщину, от которой уходят даже самые близкие люди?
Телефон зазвонил неожиданно. Зина подумала, что это Лида, что сестра передумала, что все еще можно исправить. Но на экране высветилось незнакомое имя — Елена Ивановна.
— Алло?
— Зинаида Петровна? Это соседка ваша, из сорок седьмой квартиры. Елена Ивановна.
— Слушаю.
— Не могли бы вы помочь? У меня внучка заболела, температура высокая, а аптека уже закрыта. Вы случайно жаропонижающего для детей дома нет?
Зина хотела сказать, что лекарств у нее нет, что она детьми не занимается. Но вспомнила слова Лиды о тете Вале, которая всех лечила и всем помогала.
— Есть, наверное. Сейчас посмотрю.
Она пошла в спальню, открыла аптечку. Там действительно лежала упаковка детского парацетамола — осталась с тех времен, когда приезжали Лидины дети.
— Есть. Сейчас принесу.
Зина взяла лекарство, вышла на лестницу. У двери сорок седьмой квартиры стояла женщина лет пятидесяти с заплаканными глазами.
— Спасибо вам огромное! — всхлипнула она. — Не знаю, что бы делала. Девочка горит вся, а скорая сказала, что приедет только утром, если не критично.
— Ничего, бывает. Давайте посмотрю на ребенка, я медсестрой работала когда-то.
Женщина провела ее в квартиру. На диване лежала девочка лет шести, красная от жара. Зина приложила руку ко лбу, пощупала пульс.
— Дайте ей лекарство и обтирайте влажным полотенцем. Если к утру не спадет, обязательно к врачу. А пока — обильное питье и покой.
— Вы как ангел-хранитель! — женщина крепко сжала Зинину руку. — Как вас отблагодарить?
— Не нужно ничего. Просто поправляйтесь.
Зина вернулась домой, села в кресло у окна. На душе стало как-то легче, будто что-то тяжелое отпустило. Она вспомнила, как давно не чувствовала себя нужной. На работе ее воспринимали как грозную начальницу, дома она была одна, родственники избегали общения.
А сегодня простая соседка назвала ее ангелом-хранителем.
Может быть, Лида права? Может быть, стоит попробовать что-то изменить?
Зина взяла телефон, нашла номер младшей сестры Аньки. Та жила в другом городе, они не общались уже больше года после того скандала в больнице.
Долго не решалась нажать кнопку вызова. А потом подумала о тете Вале, о том, как та радовалась каждому дню, и набрала номер.
— Анька? Это Зина. Как дела? Как дети?