Лефортовская тюрьма, подвал четвертого корпуса. Март 1938 года. В душном кабинете под тусклой лампочкой сидит седой генерал с забинтованными руками. Напротив него майор госбезопасности в новенькой гимнастерке разглядывает свежие ордена на груди. Два за год работы. Неплохая производительность.
— Слушай внимательно, товарищ Федько, — говорит Ушаков, постукивая пальцем по исписанному листу. — Завтра встречаешься с Егоровым. На очной ставке будут члены правительства. Повторим последний раз: Тухачевский тебя завербовал в тридцать третьем?
— Я уже говорил, что это ложь...
— А я тебе объясняю, что завтра подтвердишь каждое слово. — Ушаков прищурился. — Или снова хочешь к ребятам в подвал? Они научат благодарить следствие за терпение.
Генерал молча кивнул. В углу кабинета тикали часы. До расстрела оставалось две недели.
Эта сцена взята из архивных документов. Каждое слово, каждый жест описан самим Ушаковым, когда его собственная шея оказалась в петле. Оказывается, у сталинского террора была железная технология. Даже изготовление врагов народа поставили на поток. И у этого конвейера были свои инженеры.
Три касты современных инквизиторов
Весной 1939 года арестованный заместитель наркома Фриновский писал начальству откровенную объяснительную. Человек, который помог создать машину смерти, теперь разбирал ее по винтикам. Словно хирург, препарирующий собственную опухоль.
Следственный аппарат, объяснял Фриновский, делился на три группы.
Первая — "следователи-колольщики". Звучит как название рок-группы, правда? Только музыку эти ребята исполняли другую. Подбирали их из заговорщиков или скомпрометированных людей. Логика была простая, то есть, кому нечего терять, тот и работает усерднее.
— Бить умеючи, — напутствовал подчиненных сам Ежов.
И они били. Зиновий Ушаков за мастерство получил два ордена за год. Вениамин Агас лично допрашивал Эйдемана. Начальство называло их "актерами труппы", а Николаева-Журида "дирижером оркестра".
Циничненько, но точно.
Вторая каста была просто "колольщики". Люди попроще. Технические работники, которые даже не читали дела. Им объясняли коротко:
— Вызываешь арестованного, бьешь до согласия дать показания. Потом передаешь старшим товарищам.
Третья группа состояла из рядовых следователей. Ими никто особо не руководил. Занимались мелочевкой, пока звезды первой величины колдовали над большими делами.
В Лефортово было триста штатных мест. К концу 1937-го туда боялись попасть даже воры-рецидивисты. "Метод номер три" — так в тюремном жаргоне называли лефортовские способы убеждения. Заключенные других тюрем пугали друг друга рассказами о подвалах на Лефортовском валу.
А между тем система работала как часы.
Литературная мастерская товарища Ежова
Самое интересное начиналось после избиения. "Колольщики" свою работу заканчивали, дело переходило к мастерам пера. Здесь требовалось искусство.
Сначала следователь составлял заметки. Потом черновик протокола. А дальше документ шел на "корректировку" к начальнику отдела, а от него к самому Ежову. Нарком лично правил тексты, словно редактор толстого журнала.
— Мало заговорщиков, — писал на полях. — Добавить еще пять фамилий.
— Усилить мотивацию предательства.
— Где связь с японцами?
Арестованные отказывались подписывать отредактированную версию, заявляя, что на допросе такого не говорили. Тогда следователи мягко напоминали о существовании "колольщиков". Обычно хватало намека.
Ушаков позже признавался: "Честно скажу — очень часто показания давали следователи, а не подследственные". Вот она, правда о сталинском правосудии. Один человек избивал, другой сочинял, третий редактировал, четвертый подписывал. Коллективное творчество.
Была в этой системе и своя поэтика. "Красочно составлять протоколы" — так в НКВД называли умение превратить бред избитого человека в связный рассказ о шпионаже. Чем ярче получалось, тем больше орденов.
— Ежов даже поощрял эти методы, — вспоминал Фриновский. — Никто не разбирался, к кому применяется физическое насилие.
ЦК партии в 1937 году официально разрешил "физическое воздействие как исключение". Только исключение это стало правилом.
Репетиции перед занавесом
Особенно тщательно готовились к очным ставкам, где присутствовали члены правительства. Это был уже театр в чистом виде.
Арестованного заранее готовили, как актера к премьере. Следователь зачитывал показания, объяснял, как пройдет ставка, предупреждал о неожиданных вопросах. Происходил настоящий сговор и репетиция.
Потом арестованного вызывал Ежов. Нарком делал вид, что случайно заглянул в кабинет следователя:
— Твердо себя чувствуешь? Подтвердишь показания? Помни — будут члены правительства.
Ежов нервничал перед такими спектаклями. Случалось, что арестованный при разговоре с наркомом вдруг заявлял, что показания ложные, меня оклеветали. Тогда Ежов молча уходил, а следователю давался приказ "восстановить" подследственного. Очная ставка назначена, значит, должна состояться.
Командарм Урицкий однажды отказался от показаний прямо при Ежове. Нарком даже не стал разговаривать, просто ушел. Через несколько минут Урицкий через Николаева извинялся и говорил, что "смалодушничал".
Что произошло за эти несколько минут, нетрудно догадаться.
Когда спектакль пожрал режиссеров
Самая пикантная часть истории началась в конце 1938 года. Машина террора развернулась против собственных создателей. Словно франкенштейн, ожившее чудовище набросилось на творца.
Первым арестовали Ушакова. Майор госбезопасности узнал свои методы с обратной стороны. В киевской тюрьме его били той же плеткой с металлическим наконечником, которой он орудовал в Лефортово.
— Одно слово "будем бить" заставляло заранее подумать о какой-то легенде, вплоть до шпионажа, — писал он в камере. — Мне казалось ранее, что ни при каких обстоятельствах не дал бы ложных показаний. А вот вынудили.
Теперь Ушаков понимал психологию тех, кого пытал:
— Я думаю о том, как бы поскорее наговорить на себя, лишь бы расстреляли.
Агаса расстреляли 23 февраля 1939 года. Николаева-Журида 3 февраля 1940-го. Ушакова в том же году. Не реабилитированы до сих пор.
Новые следователи, допрашивая палачей, целенаправленно добивались показаний о фальсификации дел на маршала Егорова, командармов Алксниса, Дыбенко, Каширина. И получили! Фальсификаторов расстреляли, а их жертвы продолжали числиться врагами народа.
Фриновский в заключении написал удивительные строки: "Настоящие враги —следователи, ведь арестовывались и расстреливались оклеветанные невинные люди". Создатель системы сам признал ее преступность.
Лефортово работало до середины пятидесятых. Кирпичные корпуса помнят крики, стоны, хруст. А еще звук печатной машинки, на которой среди ночи стучали протоколы допросов.
*****
История репрессий полна парадоксов. Люди, умевшие делать из невинных преступников, сами стали ее жертвами. Те, кто учил бить "умеючи", узнали эту науку на собственной шкуре. Система оказалась сильнее отдельных людей и пожрала всех без разбора.
В общем зло пожирает само себя.