Пролог: Разомкнутая цепь. Ростов-на-Дону, 1997 год.
Апрельский воздух в экспериментальном цехе ГСКБ завода «Ростсельмаш» был густым и знакомым. Запах машинного масла, металлической стружки, старого бетона и сладковатого дыма от паяльных ламп создавал уникальный аромат, который Николай Иванович Шелепин впитывал вот уже сорок пять лет. Для него это был запах дома, работы, смысла.
В семьдесят лет он оставался эталоном. Токарь 6-го разряда. Живая легенда. Его ценили все: от зеленых практикантов до седых главных инженеров. Он мог по едва слышному гулу подшипника определить брак, а его мозолистые руки, казалось, чувствовали микронные отклонения на ощупь. Его личный рекорд — точность обработки в два микрона на старом, еще советском станке 16К20. С ним советовались конструкторы, к нему приводили перспективных ребят «на показ».
Эти руки были его визитной карточкой. Особенно левая, где вместо указательного и среднего пальцев красовались аккуратные культи. Травма молодости, давным-давно, когда патрон зацепил за рукавицу. Но это никогда не было помехой. Он виртуозно управлялся с любой работой, а в игре в домино ему не было равных. Именно сейчас, в обеденный перерыв, он зажимал в левой руке шесть камней, седьмым с громким, акцентированным стуком выставляя дубль-шесть, закрывая очередной круг. Молодые ребята, столпившиеся вокруг стола в углу цеха, только ахали.
— Николай Иванович, да как вы так-то? Без двух пальцев — и лучше любого! Шесть камней держите — я и четырьмя-то с трудом управляюсь!
Шелепин хитро прищурился, разглаживая седые усы.
— Пальцы, Иван, не в руках, а в голове. Считай, я на два камня экономнее. Места в руке больше. А тяжесть их чувствуешь лучше.
Все засмеялись. Он поднялся, потянулся. Спина, конечно, постанывала — возраст. Но в целом — железный старик. Сегодня нужно было закончить выточку ответственной детали для нового экспериментального комбайна. Сплав был капризный, допуски — минимальные.
Он подошел к своему станку, провел ладонью по суппорту — привычный, почти ласковый жест. Включил питание. Загудел мотор, завращался шпиндель. Он взял в свои руки рукоятки моховиков и поймал начало подачи. Металл соприкасался с металлом, снимая тончайшую, блестящую стружку. Он вслушивался в эту симфонию, как дирижер.
И вдруг… симфония смолкла. Вернее, она растворилась в нарастающем, оглушительном гуле в собственных ушах. Острая, жгучая боль в груди сжала его так, что перехватило дыхание. Мир поплыл перед глазами, потерял четкие заводские очертания.
«Так вот ты какой… инфаркт… — мелькнула странно спокойная мысль. — А я-то думал… обойдется… Детальку… недотянул…»
Он не упал. Он просто осел, прислонившись спиной к станине станка. Последнее, что он увидел, — перекошенное испуганное лицо ученика, бегущего к нему. Последнее, что услышал — искаженный, будто из-под воды, крик: «Николай Иваныч!!!»
А потом был лишь стремительный, всепоглощающий черный вихрь. И тишина.
Глава 1: Шок перемен. Петербург, 1897 год.
Сознание вернулось внезапно и болезненно. Не плавно, как после глубокого сна, а рывком, с ощущением жуткого падения.
Его вырвало.
Горькая, кислая жидкость обожгла горло и выплеснулась куда-то на заиндевевшую землю под ногами. Он судорожно оперся руками о холодное, шершавое дерево забора, пытаясь отдышаться. Тело ломило, голова раскалывалась.
— Ну, Колька, развезло тебя вчера! — раздался рядом хриплый, насмешливый голос. — На лавочке перед фатеркой и заснул? Ай да молодец!
Николай Иванович с трудом поднял голову. Перед ним стоял незнакомый парень в замасленной робе, шапке-ушанке и с насмешливыми, но беззлобными глазами.
— Что?.. — хрипло выдавил Шелепин. Его собственный голос прозвучал чужим, молодым и сиплым от рвоты.
— «Что»? — парень усмехнулся. — На работу, дубина! Проспишь смену — старший конторщик из жалования вычтет так, что до следующей получки щекотливым станешь. Вставай, да утрись!
Николай Иванович медленно выпрямился. Руки… Он посмотрел на свои руки. Молодые, сильные, покрытые свежими царапинами и въевшейся грязью, но… целые. Все пять пальцев на месте. Он сжал кулаки, почувствовав непривычную, полную силу. Он повертел кистями перед лицом. Это были не его руки.
Паника, холодная и острая, ударила в виски. Он огляделся.
Деревянный забор. Грязная, немощеная улица. В воздухе висел едкий смог, пахнувший не машинным маслом, а угольной гарью и чем-то кислым. Издали доносился гул, не современный, ровный гул цеха, а низкое, мощное, металлическое дыхание гигантского организма. Свистки паровозов. Лошадиное ржание.
— Где я? — спросил он, и голос его дрогнул.
— В Питере, купце, а где же еще? — парень уже терял веселость. — Совсем крышу снесло? Давай, шевелись, а то опоздаем!
Парень рванул его за рукав. Николай Иванович, не находясь в себе, поплелся за ним. Его ноги в стоптанных, промокших сапогах шли сами, повинуясь мышечной памяти, которой не было у него в голове. Он смотрел по сторонам. Деревянные бараки, кирпичные двухэтажные здания, бесконечные заборы с вывесками «Торговый дом…», «Склад…». И люди. Море людей. Извозчики, рабочие в робах, торговки, женщины в платках, офицеры. Все это было похоже на декорацию к историческому фильму, но… слишком реальное. Слишком живое. Слишком вонючее.
Они свернули за угол, и он увидел Его.
Гигантское, дымящееся, кирпичное чудовище, растянувшееся на версту. Бесчисленные цеха, трубы, из которых валил черный, густой дым, рельсы, по которым ползли вагонетки. Над проходной — огромная, кованая вывеска: «Путиловский завод».
У Николая Ивановича перехватило дыхание. Он знал этот завод. Из истории. Крупнейший металлургический и машиностроительный гигант Российской Империи. Но он должен был быть в прошлом. В далеком прошлом.
Его спутник тем временем болтал без умолку:
— Старший по нашему участку, Григорий Осипыч, уже, поди, похаживает, часики свои карманные достал. Говорил, сегодня приемка новой партии валов для броненосца, так что если косяк допустим — всем влетит. Ты уж держись, Колька, не подведи артель. Вчерашнее — ладно, гулять так гулять, но на работе — соберись.
Они прошли через проходную. Стражник в форме merely кивнул его спутнику и сурово взглянул на Николая Ивановича:
— Шелестин, на себя не похож. Еще с перепою?
Он молча кивнул, не в силах вымолвить слово. Шелестин. Фамилия похожая. Совпадение?
И тут его взгляд упал на висевшее в проходной объявление, напечатанное на пожелтевшей бумаге:
*«Сим доводится до сведения всех господ рабочих и служащих Завода, что Высочайше утвержденным положением Комитета Министров от 2 июня 1897 года, во изменение статей 94-106 Устава о Промышленности, рабочее время на фабриках, заводах и мануфактурах не должно превышать 11½ часов в сутки, а в предпраздничные дни — 10 часов. В воскресные и праздничные дни работы воспрещаются. Дирекция Завода».*
Николай Иванович замер, впиваясь взглядом в дату. 2 июня 1897 года. Объявление было новое. Он медленно повел глазами ниже. Рядом висел листок с текущими распоряжениями. В углу был проставлен сегодняшний день: 4 октября 1897 года.
1897 год. Столетний прыжок в прошлое. Сердце его бешено заколотилось, но это было сердце молодого, здорового мужчины. Он не умер. Он оказался здесь. В теле какого-то Кольки Шелестина, рабочего Путиловского завода.
Его спутник, представившийся на ходу Степаном, уже тащил его в раздевалку — длинный, пропитанный потом и махоркой барак с деревянными ящиками для одежды.
— Переодевайся, да беги к своим! — крикнул Степан, уже натягивая поверх одежды грязную робу.
Николай Иванович машинально открыл ящик с табличкой «Н. Шелестин». Висящий внутри поношенный пиджак и свернутые штаны пахли дешевым табаком и потом. В кармане пиджака он нащупал жесткую книжечку. Достал. Расчетная книжка рабочего Путиловского завода. Он дрожащей рукой открыл ее.
«Шелестин Николай Дмитриевич. 25 лет. Принят в механический цех №3 чернорабочим с окладом 18 рублей в месяц. Срок найма с 1 сентября 1897 г. по 1 марта 1898 г.»
Николай Дмитриевич. 25 лет. Его звали так же. И фамилия почти что. Судьба? Провидение? Безумие?
— Да ну тебя! — Степан вырвал у него из рук расчетку и швырнул ее обратно в ящик. — Будешь любоваться потом! Шевелись!
Через пять минут, облаченный в грубую, колючую робу, пахнущую чужим потом, Николай Иванович Шелепин, токарь 6-го разряда из 1997 года, стоял у своего нового рабочего места в 1897 году. Перед ним был не знакомый станок с ЧПУ, а примитивный, громоздкий токарный станок с ручным приводом и ременной передачей. Воздух был густ от пара, угольной пыли и пота. Грохот стоял невообразимый.
Пожилой мастер с седыми бакенбардами и хмурым лицом, тот самый Григорий Осипыч, положил перед ним на верстак чертеж. Вернее, даже не чертеж, а схему, начерченную от руки на кальке.
— Шелестин! Кончай глаза пялить! Обточишь вал по этому размеру. Допуск — полмиллиметра. Да смотри, не срами артель. Прошлый раз накернил криво. Накосячишь — с получки штраф спишем.
Николай Иванович взял в руки холодную, грубую железную болванку. Он посмотрел на примитивный станок, на грубый резец, на свисающие с потолка кожаные ремни привода. Это был каменный век. Но это был его мир. Металл. Работа.
Его охватила странная уверенность. Паника отступила, уступая место профессиональному интересу. Он кивнул мастеру:
— Будет сделано, Григорий Осипыч.
Его голос прозвучал твердо. Он включил станок. Ремни загудели, станок задрожал. Он подвел резец, поймав привычное для себя чувство металла. И пошел работать. Руки сами помнили то, чего не знал мозг. Но теперь это были его руки. Руки Николая Шелестина.
Началась новая жизнь.
Глава 2: Цена труда и копейка. Первая получка.
Первая неделя пролетела в тумане адаптации, страха и изнурительной работы. Одиннадцать с половиной часов в сутки у roaring станка в оглушительном грохоте цеха — это было испытание на прочность. Но Николай Иванович держался. Его профессиональная гордость не позволяла ему халтурить. Он работал лучше многих, точнее, с какой-то невероятной для чернорабочего сноровкой. Это начали замечать.
— Шелестин, а ты, я смотрю, руки из нужного места растешь! — как-то раз одобрительно хлопнул его по плечу Григорий Осипыч. — На прошлой неделе еле клевал, а тут — как подменили человека.
Николай Иванович лишь отшутился, сославшись на то, что «отошел после праздника». Он старался говорить меньше, больше слушать и наблюдать.
Он узнал, что его артель — это группа из пятнадцати человек, которые сообща выполняли заказ. Старший в артели — Григорий Осипыч, получал за всех деньги в конторе и распределял их. Работали не только за оклад, но и за «урок» — сдельную плату. Чем больше сделаешь, тем больше получишь.
Наконец настал долгожданный день — выдача жалования. Суббота. После гудка, оповещавшего об окончании смены, все рабочие его цеха построились в очередь у конторы завода. Это был настоящий ритуал.
Николай Иванович с волнением наблюдал за процессом. Каждого подзывали к конторке, где бухгалтер в нарукавниках, сверяясь с ведомостью, отсчитывал деньги. Рубли были тяжелые, серебряные, с портретом императора Николая II. Солидные, вечные. Сдачу давали мелкой серебряной и медной монетой — гривенниками, пятаками, копейками.
— Шелестин Николай! — крикнул бухгалтер.
Он шагнул вперед. Григорий Осипыч, стоявший рядом с бухгалтером, протянул ему небольшую стопку монет.
— За тебя, за меня, за артель, — сказал он, подмигнув. — Оклад восемнадцать, за переработку по валам для адмиралтейства — три рубля семьдесят пять копеек. Итого — двадцать один рубль семьдесят пять копеек. Подписывайсь.
Николай Иванович расписался в ведомости корявым, чужим почерком, который ему пришлось срочно имитировать, глядя на подпись в расчетной книжке. Тяжелые монеты приятно оттягивали карман робы.
Выйдя из конторы, он присоединился к Степану, который уже ликовал:
— Двадцать три рубля зашиб! Ну, теперь можно и в баньке поддать, и выпить, и закусить! Пошли, Колька, в трактир, отметим!
Но Николай Иванович отказался. Ему не терпелось осмыслить происходящее. Он отправился в свою каморку — маленькую комнатку в деревянном бараке, которую он снимал за полтора рубля в месяц у вдовы-надзирательницы. Комната была убогой: железная кровать с сеном вместо матраца, табурет, стол, жестяной рукомойник. Но свое жилье.
Он высыпал деньги на стол. Двадцать один рубль семьдесят пять копеек. Он начал прикидывать, вспоминая цены, которые успел подсмотреть за неделю.
- Хлеб ржаной (1 фунт ~400 гр) — 2-3 копейки.
- Мясо говяжье (1 фунт) — 12-15 копеек.
- Сапоги добротные — 5-7 рублей.
- Костюм приличный — 8-10 рублей.
- Аренда комнаты в бараке — 1.5 — 3 рубля в месяц.
- Обед в рабочей столовой — 15-20 копеек (щи с мясом, каша, хлеб).
- Ужин в трактире с пивом — 30-40 копеек.
Он заработал за месяц 21.75 рубля. Вычтем аренду — 1.5 рубля. Остается 20.25 рублей. На еду, если питаться в столовой, уходило около 10-12 рублей в месяц. Оставалось еще 8-10 рублей. Это были свободные деньги. На одежду, на баню (5 копеек), на табак, на книги, на развлечения.
В его времени, в 1997-м, его зарплата токаря 6-го разряда была около 1000 рублей (после деноминации). Аренда подобной комнаты в Ростове — минимум 500 рублей. Продукты — еще 300-400. И оставалось всего ничего. А здесь… Здесь он, чернорабочий, мог за два месяца скопить на новые сапоги. За три — на отличный костюм. Это был совершенно иной уровень благосостояния.
Он вышел на улицу, решив проверить свои расчеты на практике. Прошелся по Апраксину рынку, приценился. Все совпадало. Рабочие с Путиловского, Обуховского, Балтийского заводов были здесь главными клиентами. Они покупали не только необходимое, но и колбасы, сыры, фрукты, хорошую обувь, ткани для жен.
Он зашел в трактир «Для рабочих» на улице. Шум, гам, пар от щей. Заказал полный обед: щи с мясом, гречневую кашу с луком, два ломтя ржаного хлеба и кружку кваса. Итог — 18 копеек. Дешево и сытно.
За соседним столом двое рабочих оживленно обсуждали, как поедут на выходных к семьям в деревню — билет до Новгорода в третий класс стоил 2 рубля 40 копеек. Это было доступно.
Николай Иванович вернулся в свою каморку с чувством странного успокоения. Мир вокруг был суровым, даже жестоким. Работа — каторжной. Но была и возможность. Возможность заработать, улучшить свою жизнь, что-то себе позволить. Это не было рабством. Это был тяжелый, но оплачиваемый труд.
Он достал из-под кровати старую газету «Петербургский листок», купленную за копейку. Его взгляд упал на объявление: «В воскресенье, в саду «Аркадия» — выступление цыганского хора и оркестра военной музыки. Вход — 20 копеек.»
«20 копеек… — подумал он. — Полчаса работы у станка. Почему бы и нет?»
Впервые за долгое время он улыбнулся. Улыбнулся своему новому, старому миру.
Глава 3: Быт, баня и «Золотой якорь»
Воскресенье в имперской столице было днем совсем иным. Гудки заводов молчали. Улицы заполнялись народом, одетым в лучшее платье. Рабочие семьи, принарядившиеся жены и дети, гуляющие парочки, офицеры в шинелях с бобровыми воротниками, студенты в тужурках. Слышался разноголосый звон колоколов сотен церквей, сливавшийся в мощный, праздничный благовест.
Николай Иванович, следуя своему плану, отправился в баню. Заведение находилось в большом каменном здании недалеко от завода. Плата была разной: общее отделение — 5 копеек, номер — 25 копеек, с веником — еще 2 копейки. Он заплатил семь и получил свой веник.
Общее отделение представляло собой обширную парилку с полками в несколько ярусов. Воздух был густой, обжигающий, пах дубовым листом и березой. Народу было битком. Мужики всех возрастов и мастей, от щуплых подмастерьев до дородных, с седыми бородами мастеров, похожих на купцов. Гул голосов, шлепки веников, кряхтенье и всхлипы поддавших пару — все сливалось в единую, животворящую симфонию.
Лежа на горячем полке, Николай Иванович слушал разговоры. Это был настоящий клуб новостей.
— ...а наш приказчик, Крылов, опять талоны на харчи ввел, вместо денег в расчетке сует. Говорит, в лавке завода дешевле. Ага, как же, дешевле на копейку, а качеством на пятак хуже! — возмущался бородач с могучим торсом.
— Ты ему коллективную жалобу, Артемич! Закон на твоей стороне! — советовал другой. — Указ Сената прошлого года — расчет только звонкой монетой! Можешь талоны не брать!
— Знаю, знаю... Соберемся с миром, надумаем...
Другие обсуждали политику:
— Читал в «Новом времени», опять эти студенты беспорядки учинили. Из университета вышибли двадцать человек. Зачем, спрашивается? Учись себе...
— А Витте, слышь, свою реформу готовит. Рубль золотом сделает. Говорят, крепчать будет. Надо, коли что, в золотеньке копить, а не в бумажках.
Говорили и о своем, рабочем:
— Я вот, к примеру, на сборочном работаю. Поднакопил деньжонок, подумываю свою мастерскую открыть. По замкам, ключам. Спрос есть.
— Это верно, — поддакивал другой, растирая спину мочальной рукавицей. — У нас на селе мужик с завода вернулся, станок простой купил, теперь гвозди делает на всю округу. Барин!
Социальные лифты работали. Умелый и предприимчивый рабочий мог стать мастером, открыть свое дело, выбиться в люди. Это не было утопией, это была реальность, которую он слышал из первых уст.
После бани, чувствуя себя почти новым человеком, с легкой дымкой в голове от парного жара, Николай Иванович отправился в сад «Аркадия». Заплатив 20 копеек, он вошел в ухоженный парк с газонами, клумбами, аллеями и эстрадой. Играл духовой оркестр в синих мундирах. Публика — самая разная: чиновники с семьями, разряженные дамы под кружевными зонтиками, гимназисты, но больше всего — простых рабочих, сидящих за столиками с кружками пива и граммофонными тарелками с солеными сушками. Никто не смотрел на него свысока. Он заплатил свои кровные 20 копеек и имел полное право здесь быть.
Он сидел, слушал марши и вальсы, наблюдал за людьми и чувствовал, как медленно, но верно вживается в эту эпоху. Его советская закалка и профессиональная гордость начали находить общий язык с реалиями царской России.
Вечером Степан все-таки затащил его в трактир. Заведение называлось «Золотой якорь» и располагалось в подвале неподалеку от завода. Воздух здесь был густым и слоистым: запах дешевого табака «Жук», махорки, жареного лука, кислой капусты, пива и чего-то еще крепче.
За длинным дубовым стойлом, заляпанным следами бесчисленных кружек, стоял сам хозяин — толстый, лысый, с засученными рукавами, обнажавшими руки, покрытые синими якорными татуировками. Он одновременно наливал пиво, вел счет на грифельной доске и перебранивался с завсегдатаями.
— Эй, Корней, да ты мне полмеры недолил! Видишь, пена не по риске! — кричал молодой рабочий.
— У тебя, Ванька, глаза что ли на мокром месте? — рявкнул хозяин, не отрываясь от разлива. — Это у тебя с утра еще в зенках двоится! Следующую бесплатную налью, коли соврешь!
Степан заказал две «меры» пива (около 1.2 литра) по 10 копеек и огромную глиняную миску с солеными раками за 15 копеек. Пиво было темным, горьковатым и очень свежим. Раки — отменными.
За соседним столом шла оживленная игра в домино. Стук костяшек, крики «козел!», «рыба!», смех. Николай Иванович смотрел на их руки. Кости держали по-разному: кто зажимал все пять-шесть между пальцами, кто ставил на ребро перед собой. Он поймал себя на мысли, что его собственная, травмированная рука скучала по этому familiar весу.
— Что, Колька, сыграем? — подзадорил Степан. — Артель против артели?
Николай Иванович покачал головой:
— Не, с моей-то удачей... Лучше посмотрю.
Он наблюдал, учился заново. Игра была азартной, на мелкие деньги. Проигравший платил за кружку. За вечер он увидел, как несколько человек спустили таким образом гривенник-другой, но никто не роптал. Это было в порядке вещей.
Вернулся он в свою каморку поздно, с легкой тяжестью в ногах и приятной усталостью. Он снял сапоги, поставил их у порога — завтра нужно будет почистить ваксой (5 копеек за баночку) и отдать постирать и подлатать рубаху просвирне в соседнем переулке (еще 10 копеек). Быт. Простой, понятный, размеренный.
Он лег на скрипучую кровать и уставился в потолок. Он думал о том, что за один день, на свои собственные, заработанные деньги, он сходил в баню, послушал оркестр в летнем саду и посидел в трактире с пивом и раками. И все это — на жалование простого рабочего. В его мире, в 1997-м, такой набор удовольствий потянул бы на добрую половину его месячной зарплаты.
Мир вокруг был суров. Но в нем была своя, железная правда и свое, заработанное потом удовольствие. Он заснул с чувством, что его новая жизнь понемногу налаживается.
Глава 4: Старое мастерство и новые порядки
На работе Николай Иванович уже чувствовал себя увереннее. Он не просто молча работал, а начал задавать вопросы Григорию Осипычу — о марках стали, о термообработке, о тонкостях настройки станка. Мастер сначала удивлялся, потом заинтересованно вступал в беседу.
— А что, Колька, глазастый ты, оказывается. Мыслишь здраво. Откуда это? — как-то раз спросил он, попuffing свою трубку с дешевым «самосадом».
— Книги читал, Григорий Осипыч, — соврал Николай Иванович. — Да и в деревне у нас кузнец был, от него многое перенял.
— Книги... — мастер хмыкнул, но одобрительно. — Это дело хорошее. Грамота — она всегда в цене.
Как-то раз случилась небольшая поломка на важном заказе — для одного из эллингов Адмиралтейства точили партию болтов из особо твердой стали. На одном из них при нарезке резьбы лопнула плашка. Деталь была испорчена, а новой плашки под нужный размер не было. Остановка грозила срывом сроков и штрафами для всей артели. Григорий Осипыч ходил мрачнее тучи.
— Все, ребята, пиши пропало... Теперь нам Крылов кожу спустит...
Николай Иванович подошел, поднял бракованный болт, осмотрел скол.
— Григорий Осипыч, давайте я попробую дорезать резьбу вручную. И подгоним под нее гайку. Размер-то не критичный, главное — прочность соединения.
Мастер посмотрел на него как на сумасшедшего:
— Ручной нарезкой? Да там допуск микроны! Ты же ее угробишь!
— Риск — дело благородное, — улыбнулся Николай Иванович. — А терять все равно нечего.
Николай Иванович заточил резец под нужный угол и приступил. Рабочие столпились вокруг, наблюдая. Это был вызов. Руки советского токаря-виртуоза, помнили то, о чем не знал его мозг. Чувство металла, угол атаки, давление. Он работал медленно, тщательно, смазывая инструмент салом. Слышалось лишь легкое скрежетание стали о сталь.
Через двадцать минут он отложил болт в сторону. Резьба была идеальной.
— Теперь нужно сделать под нее гайку, — сказал он спокойно. — Дайте заготовку.
Еще полчаса — и гайка была готова. Она накрутилась на болт с идеальным, тугим ходом.
В цехе воцарилась тишина, а потом раздались одобрительные возгласы. Григорий Осипыч хлопнул его по плечу так, что тот едва устоял.
— Да ты, Колька, мастер от Бога! Я за сорок лет таких рук не видел! Молодец! Выручил артель!
Этот случай стал переломным. О нем заговорили не только в цехе, но и среди мастеров других участков. Шелестин, оказывается, не просто работяга, а золотых рук специалист. К нему начали обращаться с самыми сложными, «безнадежными» заданиями. Он никогда не отказывал, но и не лез в карман за словом. Просто брал и делал. Его авторитет рос с каждым днем.
Однажды его вызвал в свой закопченный кабинет старший мастер цеха.
— Шелестин, смотрю я на тебя. Работник ты старательный, руки золотые. Но чернорабочим тебе быть — грех. Хочешь, поговорю с управляющим? Можешь на разряд выше перейти, подмастерьем. Жалование — двадцать пять рублей, а там, глядишь, и до тридцати дотянешь.
Николай Иванович поблагодарил, но отказался. Он понимал, что его знания слишком опережают время. Слишком много вопросов могло возникнуть. «А откуда ты знаешь про термообработку легированных сталей? Про допуски?». Лучше пока оставаться в тени, ценным «самородком». Он сказал, что еще молод и хочет набраться опыта.
Мастер кивнул с уважением:
— Скромность — тоже добродетель. Ну, ладно. Как знаешь. Но предложение мое stands.
Заработок его, тем не менее, рос. Теперь ему постоянно перепадала «благодарность» от спасенных им артелей — то рубль, то два, то полтинник. К концу второго месяца его доход перевалил за тридцать рублей.
Он решил улучшить и свой быт. Переехал из каморки в более приличную комнату в том же бараке, но с настоящей кроватью с сенником, столом и даже керосиновой лампой вместо сальной свечи. Плата — 3 рубля в месяц. Он купил себе вторую пару сапог (6 рублей) и добротный рабочий комбинезон из плотной брезентовой ткани (4 рубля). Он мог себе это позволить.
Как-то раз, проходя по цеху, он увидел группу рабочих, столпившихся вокруг какого-то объявления. Подошел ближе. Это был приказ по заводу, отпечатанный на хорошей бумаге.
*«Сим объявляется для сведения всех господ служащих и рабочих, что в соответствии с Высочайше утвержденным мнением Государственного Совета от 2 июня 1897 года, на Путиловском заводе учреждается Больничная касса. Взносы в кассу составляют: с рабочего — 1% от заработка, с завода — 2% от общего фонда жалования рабочих-участников. Из средств кассы будет производиться выплата пособий по болезни в размере половины заработка, а также вознаграждение потерпевшим от несчастных случаев на производстве...»*
Рабочие оживленно обсуждали новость.
— Рубль с сотни отдавать? А болеть-то я каждый месяц не собираюсь! — ворчал один.
— Да ты, Ефим, посчитай! Заболеешь на месяц — пятнадцать рублей потеряешь. А тут с тебя рубль возьмут, а тебе семь с полтиной вернут! Да завод еще два рубля добавит! Выгода! — горячился другой.
— А кто его знает, как они там считать будут... Объегорят, как всегда...
Николай Иванович отошел. Социальное страхование. В 1897 году. Пусть примитивное, но уже работающее. Государство и крупный бизнес начинали нести ответственность за рабочего.
Он снова ловил себя на мысли, что картина мира, которую ему рисовали в его советском прошлом — о беспросветной, нищей жизни рабочих при царизме — была далека от реальности. Да, жизнь была тяжелой, опасной, полной лишений. Но она не была бесправной и абсолютно бесперспективной. Законы работали. Заработанная копейка имела вес. А ум и сноровка ценились на вес золота.
Вечером он зашел в лавку и купил за 5 копеек газету «Биржевые ведомости». Он хотел понять, чем живет эта страна, этот огромный, дышащий полной грудью имперский организм. Он читал о планах железнодорожного строительства, о курсе рубля, о международной политике. Мир был огромным и полным возможностей.
Он вышел на улицу. Петербург погружался в вечерние сумерки. Зажигались газовые фонари, их тусклый свет отражался в мокрой брусчатке. Где-то далеко, на Неве, пронзительно прокричал пароходный гудок.
Николай Иванович Шелепин, токарь из будущего, сделал глубокий вдох холодного, промозглого воздуха. Он чувствовал, что его история здесь только начинается.