— Не трогай мои вещи! — закричала племянница, когда я вошла в комнату.
Катя стояла посреди своей комнаты, вся вытянувшись, как струна, и смотрела на тётю Люду горящими, почти злыми глазами. В руках она сжимала какую-то старую шкатулку, прижимая её к груди, будто это было самое дорогое сокровище на свете.
Людмила Петровна замерла на пороге, опешив от такой грубости. Она всего лишь хотела отдать Кате постиранное и аккуратно сложенное бельё. Рука её так и застыла, протянутая с небольшой стопкой хлопковых футболок.
— Катюша, я просто… бельё принесла, — растерянно сказала она, чувствуя, как в груди защемило от несправедливого обида. — Дверь была приоткрыта.
— Можно было постучать! — отрезала Катя, не двигаясь с места. Её взгляд был колючим, недоверчивым. — У меня своя жизнь. Мои вещи. Не надо ничего трогать без спроса.
— Но я же не трогала, — тихо возразила Людмила Петровна. Она переступила с ноги на ногу, чувствуя себя неловко, словно школьница, пойманная за подсказкой. — Я только хотела положить на стул.
Катя наконец опустила шкатулку на письменный стол, но сделала это так, будто стараясь закрыть её от посторонних глаз грудой учебников. Комната, обычно светлая и уютная, сегодня казалась каким-то чужим, закрытым пространством. На столе громоздилась груда конспектов, на стуле висело брошенное кардиган, пахло кофе и чем-то ещё — незнакомыми духами, сладкими и резкими.
— Ладно, — Катя выдохнула, и её плечи немного опустились. — Положите и… всё. Спасибо.
Людмила Петровна молча сделала два шага, бережно положила бельё на край стула и отступила обратно к двери. Ей вдруг стало до слёз жалко себя, эту большую, тихую квартиру и те странные, натянутые отношения, что установились между ними с тех пор, как Катя переехала к ней три месяца назад после ссоры родителей.
— Катенька, может, ты поужинаешь? — робко спросила она. — Я куриный суп сварила, с гренками, как ты любишь.
Катя отвернулась к окну, скрестив руки на груди.
— Я не голодна. Спасибо.
— Но ты же почти ничего не ела с утра. Опять эти бутерброды с кофе… Желудок испортишь.
— Тётя Люда, я же не ребёнок! — голос племянницы снова зазвенел от раздражения. — Я могу сама решать, голодна я или нет. Мне надо заниматься. Сессия через неделю, я ничего не знаю.
Людмила Петровна кивнула, сжалась вся и тихо вышла, прикрыв за собой дверь. Она медленно прошла на кухню, села на свой привычный стул у окна и смотрела, как темнеет за стеклом. В груди ноло и ныло. Она так старалась. Всё делала для того, чтобы Кате было удобно, спокойно, хорошо. Освободила ей самую светлую комнату, перетащила туда новенький письменный стол из Икеи, который сама собирала полдня, забивая мозоли на пальцах. Каждый день готовила то, что любит племянница, старалась не шуметь, когда та занималась, не лезла с расспросами. А в ответ — окрики, холодность, закрытые двери.
Она взяла со стола свою кружку с остывшим чаем, но пить не стала. Просто держала её в руках, согревая ладони. Вспомнила Катю маленькой, лет семи, когда та приезжала к ней на дачу. Как они вместе собирали землянику на обочине, как Катя, вся перепачканная соком, смеялась и кричала: «Тётя Люда, я тебе самую большую ягоду нашла! Держи!». И сунула ей в ладонь немного помятую, тёплую от солнца земляничку.
Куда делась та девочка? Куда подевался её светлый, доверчивый смех?
На следующий день атмосфера в квартире оставалась натянутой. Катя выходила из своей комнаты только чтобы взять еду из холодильника или заварить кофе. Она отвечала односложно, не смотрела в глаза. Людмила Петровна чувствовала себя гостьей в собственном доме.
Под вечер раздался звонок в дверь. Людмила Петровна открыла. На пороге стояла высокая, худая девушка с ярко-рыжими волосами, собранными в беспорядочный пучок. Людмила Петровна никогда её не видела.
— Катя дома? — буркнула гостья, не поздоровавшись.
— Дома… — растерянно ответила Людмила Петровна. — А вы кто?
— Подруга, — девушка уже проскользнула в прихожую и направилась прямиком к комнате Кати, явно зная, куда идти. Она постучала один раз и сразу вошла, не дожидаясь ответа.
Людмила Петровна осталась стоять в коридоре, недоумевая. Оттуда, из-за закрытой двери, донёсся приглушённый, но очень оживлённый девичий гомон. Они смеялись. Катин смех звучал совсем по-другому — звонко, свободно, без той привычной теперь напряжённой нотки.
Людмиле Петровне стало ещё горше. Значит, может же она быть весёлой, открытой. Просто не с тётей.
Она собралась с духом и через полчаса постучала, решив предложить чаю с пирогом. Может, вместе, по-хорошему…
— Войдите! — крикнула Катя.
Людмила Петровна открыла дверь. Катя и её подруга сидели на ковре посреди комнаты. Перед ними лежала та самая шкатулка, из-за которой вчера разгорелся скандал. Рыжая девчонка что-то быстро и возбуждённо рассказывала, тыча пальцем в её содержимое. Увидев тётю, они разом замолчали. Катя нервно захлопнула крышку шкатулки.
— Я… чайку принесла, — виновато сказала Людмила Петровна, протягивая поднос с чашками и куском яблочного пирога. — Может, попьёте?
— Ой, спасибо! — оживилась рыжая подруга. — Я как раз хочу чаю. Я Вика, кстати.
— Людмила Петровна, — кивнула тётя. — Очень приятно.
Катя молча смотрела на них, и на её лице было написано такое нескрываемое раздражение, что Людмиле Петровне стало не по себе.
— Катюш, может, уберёте это на полку? — кивнула Вика на шкатулку. — А то прольём чай, испортим всё.
— Что это у вас такое интересное? — не удержалась Людмила Петровна, стараясь говорить как можно мягче и доброжелательнее.
Катя и Вика переглянулись.
— Так, безделушки разные, — нехотя буркнула Катя.
— Да ладно тебе, Кать, — фыркнула Вика. — Это же круто! Мы тут старые фото смотрим. Ваши семейные.
Людмила Петровна удивлённо подняла брови.
— Какие фото? Откуда?
— Да ваша же бабка, по-моему, собирала, — Вика была куда разговорчивее Кати. Она без всякого разрешения взяла шкатулку, открыла её и вытащила потрёпанную картонную папку. — Смотрите.
Она протянула Людмиле Петровне пожелтевшую фотографию. На ней была запечатлена молодая женщина в лёгком платье, сидящая на скамейке у рояля. Она улыбалась, и в её глазах светилась такая радость, такое счастье, что Людмила Петровна невольно улыбнулась в ответ.
— Мама… — прошептала она, и пальцы её задрожали. — Это же моя мама. Молодая. Я эту фотографию много лет искала. Где вы её нашли?
— В шкатулке, — тихо сказала Катя. Она уже не смотдела сердито, а внимательно наблюдала за реакцией тёти. — Там много всего. Письма, открытки, фотографии. Бабушка Вера отдала мне её перед отъездом. Сказала, чтобы я сохранила.
Людмила Петровна молча взяла из рук Вики папку. Она села на край кровати, не в силах оторвать глаз от снимков. Вот она сама, лет пяти, на руках у отца. Вот её брат, Катин отец, загорелый пацаненок с удочкой на фоне речки. Вот их старая дача, которую давно уже продали… Целая жизнь. Её жизнь. Жизнь их семьи.
— А это что? — она взяла в руки сложенный в несколько раз листок бумаги, исписанный знакомым, быстрым почерком.
— Это письмо, — ещё тише сказала Катя. — От вашего папы к вашей маме. Он писал его из командировки.
Людмила Петровна развернула листок. «Здравствуй, моя дорогая Веруська…» — прочла она первые строки и не смогла сдержать слёз. Они текли по её щекам тихо, нежно, смывая обиду и недоумение последних недель.
— Почему… почему ты не показала мне? — с трудом выговорила она.
Катя опустила голову, перебирая край одеяла.
— Я не знала, как. Вы всё время пытались меня накормить, укутать, спросить про учёбу… А я… я боялась это растерять. Мне казалось, если я покажу, вы начнёте всё перебирать, расспрашивать, а эти вещи… они такие хрупкие. Они только мои. Это моя связь с бабушкой, с вами, с семьёй, которая сейчас рушится на моих глазах. Мама с папой разводятся, мой мир треснул пополам, а эта шкатулка… она была единственным, что осталось от чего-то настоящего, большого и прочного. Я боялась, что и это у меня отнимут. Сделают общим, обычным…
Она замолчала, глотая слёзы.
Людмила Петровна отложила папку, подошла к племяннице и обняла её. Катя сначала напряглась, а потом обхватила тётю за waist и прижалась к её плечу.
— Прости меня, тётя Люда, — всхлипнула она. — Я была такой дурой. Грубой и чёрствой.
— Ничего, родная, ничего, — гладила её по голове Людмила Петровна. — Я просто не понимала. Я думала, ты отдаляешься потому, что я тебе не нравлюсь, что я лишняя здесь.
— Да нет же! — Катя отстранилась, смотря ей в глаза. Её собственные глаза были полны слёз, но в них уже не было злости. — Вы мне очень нравитесь! Вы так похожи на бабушку Веру. И суп у вас всегда такой вкусный… Я просто… я так тосковала по дому.
— Я знаю, родная. Знаю.
Вика тактично пялилась в окно, делая вид, что рассматривает уличные фонари.
В тот вечер они просидели за чаем до полуночи. Рассматривали фотографии, читали старые письма, вспоминали. Людмила Петровна рассказывала истории, стоящие за каждым снимком, а Катя слушала, затаив дыхание, и уже не прятала свою драгоценную шкатулку, а делилась её содержимым как самым большим сокровищем.
На следующее утро дверь в комнату Кати была распахнута настежь. Людмила Петровна, проходя мимо, увидела, что племянница уже за учебниками. На столе, на самом видном месте, стояла та самая шкатулка. Теперь она была не символом тайны и отчуждения, а мостиком, соединившим две одинокие души в одном большом доме.
— Катюша, я на рынок, — сказала Людмила Петровна, заглядывая в комнату. — Не хочешь со мной? Свежих булочек купим и персиков. Сезон начался.
Катя подняла на неё глаза и улыбнулась. По-настоящему, по-домашнему.
— Конечно, хочу. Минутку, только допишу конспект.
Людмила Петровна кивнула и пошла одеваться в прихожую. В груди у неё пело. Она нащупала в кармане пальто ключи и потрогала их — твёрдые, надёжные, свои. Теперь всё будет хорошо. Она точно знала.