– Мы с ней просто дружим, – сказал он, убирая телефон в карман.
– Ну-ну, – протянула Лариса, отворачиваясь к раковине. – Зачем же ты тогда имя её под чужим сохранил?
Михаил промолчал. Потёр переносицу, вздохнул, но ничего не сказал. В кухне запахло жареным луком, мясо в сковороде шкворчало, а Лариса медленно мешала деревянной ложкой, будто это могла бы быть не еда, а её жизнь – осторожно перемешать, не прижечь, не пересолить, чтобы всё было правильно, как надо.
– Ты специально молчишь, да? Пусть, мол, само уляжется? – Голос у неё дрогнул, но она тут же собралась. – Сколько ты мне ещё про эту вашу «дружбу» сказки рассказывать будешь?
– Ты серьёзно сейчас? – Михаил присел на табурет, натянуто усмехнулся. – Ну давай, давай ещё раз устроим допрос с пристрастием. Я-то думал, ты взрослая женщина.
– А я думала, ты взрослый мужик, – бросила она. – А ведёшь себя как мальчишка, который не знает, как признаться, что накосячил.
Он опустил глаза. Пальцы по старой привычке начали крутить кольцо на безымянном пальце – серебряное, с потёртостями. Лариса смотрела, как он вертит его, и что-то внутри сжалось. Ещё недавно она любила эти его движения – сдержанные, аккуратные, как у человека, которому есть, что терять. А теперь всё это раздражало.
– Слушай, Ларис, – сказал он, – я работаю с женщинами, это нормально. И если мне кто-то пишет, это не значит, что я кого-то…
– Ага, особенно если пишет в девять вечера, и ты ей улыбаешься, пока читаешь, – перебила она. – Миш, я же не дурочка. Я вижу.
Он встал, налил себе воды из чайника, с шумом отпил. Потом отодвинул штору, выглянул в окно.
– Ты ревнуешь, потому что тебе нечем заняться, – проговорил он. – Раньше ты и внимания бы не обратила. А сейчас… Дом, работа, плита, суп… вот и мозг себе развлекаешь.
– Это ты сейчас что сказал? – Лариса обернулась, в руке по-прежнему ложка. – Я, значит, себе развлекаю мозг? Потому что вижу, как ты с ней под одеялом переписываешься?
– Да не было ничего! Господи… – Он сел обратно, устало потерев лицо. – Ларис, мне сорок семь. Какая одеяла? Мы просто общаемся, у нас проект общий, и…
– Ну конечно, «общий проект». – Она поставила сковороду на малый огонь, подошла ближе. – Миш, а ты в зеркало давно смотрел? Тебе не двадцать пять. Она молодая, красивая, вон как красится… что она забыла с тобой?
– Не знаю! – вскричал он. – Может, я ей интересен как человек, такое бывает!
– Конечно, бывает, – кивнула Лариса. – Особенно когда женатый и с квартирой.
Михаил замолчал. Он прекрасно знал, что сказать было нечего. И врать дальше сил не было.
Они молчали. В другой комнате тикали часы. Вентилятор на потолке лениво крутился, гоняя горячий воздух.
– Уйди, – тихо сказала она. – Мне нужно побыть одной.
– Лариса…
– Уйди, пожалуйста.
Он ушёл. Не хлопнул дверью, не сказал «подумай сама», не бросил в лицо упрёк. Просто вышел и закрыл за собой дверь.
На следующее утро Лариса сидела на кухне с тетрадью. Это была её старая привычка – выписывать, что нужно купить, кому позвонить, что приготовить. Словно порядок на бумаге мог навести порядок в голове.
Запах кофе медленно расходился по квартире. В чашке остывал напиток, Лариса ничего не пила.
– Мам, ты чё такая серьёзная? – спросила Соня, заглянув на кухню. Она только проснулась, волосы собраны в небрежный хвост, на лице ещё след подушки.
– Ничего. Просто думаю.
– Поругались?
– Откуда ты знаешь?
– У тебя лицо такое, как когда папа в феврале без шапки вышел и заболел, а ты потом за ним неделю ухаживала, но молчала. Помнишь?
Лариса усмехнулась.
– Помню.
– Ну, не грусти. – Соня подошла, обняла мать. – Он же не специально. Он просто тупой, как и все мужики.
– Соне!
– Ну а что? Он же не со зла. Просто… у него мозги иначе работают. Думаешь, у всех по-другому?
– Надеюсь, что да, – вздохнула Лариса. – Иначе зачем всё это.
Соня пожала плечами и ушла в свою комнату, прихватив с кухни яблоко.
Лариса достала телефон. Пролистала сообщения. Последнее было от той самой – длинная цепочка смайликов, каких-то милых слов, стикеров. Лариса удалила их. Потом стерла номер. Потом снова заварила кофе. И села. Просто села и смотрела в окно.
Михаил вернулся вечером. В руках – розы. Не букет, а целая охапка. Такие покупают либо на день рождения, либо когда хотят что-то загладить. Он стоял в прихожей, будто мальчишка, и мялся.
– Цветы вон туда поставь, – сказала она, не глядя.
– Я не хотел, чтобы ты страдала.
– А вышло?
– Не знаю. Я и сам не понимаю, как это вышло. Началось с ерунды… шутка, пара слов, потом кофе. Потом общение. Я чувствовал, что меня слушают. Я ей интересен. Не как кормилец, не как сосед по кухне, а как человек. И мне это понравилось. Это честно.
– Ты хочешь уйти к ней?
Он замер. Опустил голову.
– Нет.
– А если бы она предложила?
Молчание. Затянувшееся, как в старых фильмах, когда актёры думают на экране, а зритель замирает.
– Я не знаю, Ларис.
– Вот и всё.
Она прошла мимо него, не притронувшись к цветам. Он остался стоять в прихожей, как заблудившийся, не зная, идти ему вперёд или пятиться назад.
Прошло несколько недель. Они жили как чужие. Разговаривали только по необходимости – молоко закончилось, мусор вынести, плита не работает. Соня это замечала, но молчала. Лариса тоже молчала. Она не кричала, не устраивала сцен. Просто отошла. Эмоционально. Морально. Как будто у неё внутри выключился рубильник.
– Мам, ты к Саше пойдёшь на юбилей? – спросила Соня однажды вечером.
– Нет.
– Почему?
– Мне не хочется.
– А папа пойдёт?
– Пускай идёт, если хочет.
Соня посмотрела на мать, прищурилась, но ничего не сказала. Потом развернулась и ушла.
Через несколько дней Михаил снова пришёл вечером с букетом. На этот раз не розы – лилии. Она терпеть не могла лилии. Голова от них болела.
– Я понял, что дурак, – сказал он.
– Поздно понял.
– Не поздно, Ларис. Я не спал с ней. Я даже не целовал. Ничего не было. Просто ощущение, что я кому-то интересен. А потом понял – интерес не стоит любви.
– Это ты сейчас красиво говоришь. А когда ты с ней компот пил в кафе, ты тоже это понимал?
Он снова молчал. Это стало его защитой.
– Мне сорок шесть, Миш. Я устала быть сильной. Устала всё тянуть. И устала ещё и следить за тем, кому ты там интересен. Понимаешь?
– Понимаю.
Он положил лилии на стол.
– Это тебе.
– Я не люблю лилии.
– Прости.
Она вздохнула. Отошла к подоконнику.
– Не извиняйся. Просто пойми. Мне не нужна красивая речь. Мне нужно, чтобы я знала: ты мой. Чтобы не приходилось думать, кто пишет тебе в девять вечера. Чтобы я верила тебе. Без разговоров. Без «мы просто дружим». Просто – верила.
Он подошёл ближе. Осторожно обнял.
– Я твой, – прошептал он.
– Посмотрим, – ответила она. – Только, Миш, второй раз я уже не буду разбираться.
– Не будет второго раза, – пообещал он. И на этот раз не отводил глаз.