— У тебя нет вкуса, — сказала Лиза, стоя посреди гостиной и оглядывая окно. — Эти занавески выглядят как из прошлого века.
Валентина Петровна замерла с чашкой чая в руках. Она только что поставила её на стол, собиралась присесть, отдохнуть после уборки. А тут — такое.
— Что ты сказала? — спросила она тихо, будто не расслышала.
— Занавески, — повторила Лиза, указывая на тяжёлые бордовые портьеры с золотистой вышивкой по краю. — Они совершенно не вяжутся с новым диваном. Да и вообще — слишком тяжёлые, мрачные. Я бы их немедленно сменила.
Валентина Петровна посмотрела на окно. На эти занавески, которые сама выбирала тридцать лет назад. Тогда они казались ей роскошью. Шёлк, бархат, вышитые вензеля — всё это покупалось на деньги, копившиеся полгода. Сын тогда был маленьким, муж работал на заводе, а она — в библиотеке. Каждый рубль считался. Но для гостиной она не пожалела ни копейки. Хотела, чтобы дом выглядел достойно.
— Это мои занавески, — сказала она спокойно.
— Ну и что? — пожала плечами Лиза. — Ты же не против, если я их сниму? У меня есть светлые льняные, с кисточками. Они идеально впишутся в интерьер.
— И ты их уже принесла? — спросила Валентина Петровна.
— Конечно, — кивнула Лиза. — Я же не просто так приехала. Хочу, чтобы здесь было уютно. Для всех.
Валентина Петровна поставила чашку на стол. Не спеша. Потом подошла к окну. Провела ладонью по прохладной ткани. Пальцы скользнули по вышитому узору — виноградная лоза, которую она сама рисовала на бумаге, чтобы потом передать швее.
— Ты не имеешь права их трогать, — сказала она.
— Почему это? — удивилась Лиза. — Мы же одна семья. Ты сама говорила, что мне можно делать, как я хочу.
— Я говорила — помогать, — ответила Валентина Петровна. — Не переделывать всё с ног на голову.
— Мам, ну что ты так реагируешь? — Лиза вздохнула, как будто разговаривала с капризным ребёнком. — Это же просто ткань. Я не ломаю стены, не переношу двери. Просто меняю шторы.
— Это не просто ткань, — сказала Валентина Петровна. — Это память.
— Память? — Лиза рассмеялась. — Ну, если бы каждый держался за память, мы бы до сих пор жили в землянках.
Валентина Петровна не ответила. Она смотрела на дочь своего сына, на эту молодую женщину, которая родилась, когда Валентина Петровна уже работала в библиотеке двадцать лет. Лиза была хороша собой, уверена в себе, одевалась дорого. Говорила громко, смеялась звонко, не стеснялась высказывать своё мнение. И всё это — хорошо. Но не здесь. Не в её доме.
— Я не разрешаю их снимать, — сказала она.
— А ты не запрещай, — ответила Лиза и, подойдя к окну, начала расстёгивать крючки.
Валентина Петровна почувствовала, как в груди что-то сжимается. Не злость. Не обида. А что-то большее — чувство, будто её выталкивают из собственной жизни.
— Остановись, — сказала она.
— Мам, ну хватит уже, — Лиза сбросила одну портьеру на пол. — Это же глупо. Ты же не против меня?
— Я против того, что ты ведёшь себя, как хозяйка, — ответила Валентина Петровна. — Этот дом — мой. Я здесь живу. Я его содержу. И я решаю, что вешать на окна.
— Но ты же пригласила меня помочь с ремонтом, — напомнила Лиза. — Я думала, ты хочешь, чтобы стало красиво.
— Я хотела, чтобы стало чище, — сказала Валентина Петровна. — Чтобы обои подклеили, где отошли. Чтобы пол помыли. А не чтобы ты приходила и снимала мои вещи, как будто я слепая и безвкусная.
Лиза остановилась. Вторую портьеру она уже сняла наполовину.
— Ты серьёзно? — спросила она. — Из-за штор ты со мной споришь?
— Не из-за штор, — ответила Валентина Петровна. — Из-за уважения.
— Уважения? — Лиза фыркнула. — Да ты же сама мне говорила, что не разбираешься в современных интерьерах. Что у тебя старомодные вкусы.
— Я так сказала? — Валентина Петровна посмотрела на неё. — Может, и сказала. Но это не значит, что ты можешь распоряжаться моим домом.
— Я думала, ты хочешь, чтобы здесь было красиво, — повторила Лиза. — Я же не для себя это делаю. Я для семьи.
— А я — не семья? — спросила Валентина Петровна.
Лиза замолчала. Потом взяла обе портьеры, сложила и положила на диван.
— Ладно, — сказала она. — Оставь свои старые тряпки. Но знай — это выглядит ужасно. И если кто-то приедет в гости, будет думать, что ты живёшь в музее.
Она развернулась и вышла в коридор. Через минуту хлопнула входная дверь.
Валентина Петровна осталась одна. Подошла к окну. Повесила портьеры обратно. Пригладила складки. Потом села на диван и долго смотрела в окно. За стеклом — улица, деревья, соседский кот, который гонялся за воробьём. Всё как обычно. А внутри — пустота.
Через два дня приехал сын.
— Мам, — сказал он, снимая обувь. — Лиза сказала, что ты с ней поссорилась из-за штор.
Валентина Петровна молчала. Наливала ему чай.
— Ну и что? — спросила она.
— Она расстроилась, — сказал он. — Говорит, ты не принимаешь её помощь.
— Помощь? — переспросила Валентина Петровна. — Она сняла мои занавески, Андрей. Без спроса.
— Ну, может, она хотела сделать приятное, — сказал он. — Она же старается. Хочет, чтобы у нас был красивый дом.
— Это мой дом, — сказала Валентина Петровна. — И я сама решу, как он должен выглядеть.
— Мам, ну ты же понимаешь, что шторы у тебя старые, — сказал Андрей. — И правда мрачные. Мы с Лизой хотели просто обновить интерьер.
— Обновить? — спросила она. — А меня спросили?
— Ну, ты же не против перемен, — сказал он. — Ты сама говорила, что хочешь, чтобы стало уютнее.
— Уют — это не про шторы, — сказала Валентина Петровна. — Уют — это когда тебя уважают. Когда не трогают то, что тебе дорого.
— Мам, ну что ты цепляешься к этим тряпкам? — Андрей вздохнул. — Лиза же не враг. Она твоя сноха. Мы хотим, чтобы ты жила в красивом доме.
— А я живу в доме, который построила, — сказала она. — В доме, где рос ты. Где умер твой отец. Где я провела всю жизнь. И если для вас красота — это снять мои занавески и повесить свои, то, может, я и правда не понимаю вашей моды.
Андрей замолчал. Потом сказал:
— Лиза просила передать, что принесла новые шторы. Льняные. Светлые. Говорит, они будут пропускать свет. Хочешь, покажу?
— Не хочу, — сказала Валентина Петровна. — И скажи ей: если она ещё раз зайдёт в мой дом без приглашения и начнёт что-то менять — я вызову полицию.
— Мам, ты серьёзно? — удивился Андрей.
— Совершенно, — ответила она. — Это мой дом. И я не позволю, чтобы меня вытесняли из него под видом «помощи».
Следующие дни прошли спокойно. Андрей не приезжал. Лиза молчала. Валентина Петровна ходила по дому, как обычно. Поливала цветы, готовила, смотрела телевизор. Но что-то изменилось. Она чувствовала это. Не в доме. В себе.
Однажды вечером она открыла старый сундук в кладовке. Достала оттуда коробку. Внутри — фотографии. Она и муж на свадьбе. Андрей в детстве. Дом, когда только построили. А ещё — кусок той самой ткани, из которой шили портьеры. Остался после пошива. Она хранила его, как память.
Потом нашла журнал, в котором когда-то вырезала образцы интерьеров. Уже пожелтевший, с обтрёпанными краями. Листала его, и вдруг поняла: тогда она не просто покупала шторы. Она мечтала. Мечтала о доме, где будет тепло, уютно, безопасно. Где её будут любить.
А теперь? Теперь её собственный сын говорит, что её вкус устарел. Что её дом «мрачный». Что она «цепляется к тряпкам».
Она сидела на полу, держа в руках журнал, и тихо плакала. Не громко. Без стонов. Просто слёзы текли по щекам, как будто душа просила отпустить боль.
Через неделю Лиза приехала снова. Без Андрея. Позвонила в дверь.
— Можно войти? — спросила она.
Валентина Петровна открыла. Молча.
— Я принесла чай, — сказала Лиза, протягивая пакет. — Травяной. Говорят, он успокаивает.
Валентина Петровна кивнула и пропустила её.
Они сели на кухне. Лиза налила чай. Помолчали.
— Я подумала, — сказала Лиза. — Я была грубой. И невежливой. Я не имела права снимать твои шторы. Прости.
Валентина Петровна посмотрела на неё.
— Почему ты так поступила? — спросила она.
— Потому что хотела понравиться, — ответила Лиза. — Хотела, чтобы ты увидела: я заботлюсь о тебе. Что я — часть семьи. Я думала, если сделаю дом красивее, ты будешь рада. А получилось наоборот.
— Ты хотела заботиться, — сказала Валентина Петровна. — А получилось, что ты меня вычеркнула.
— Я не хотела, — сказала Лиза. — Просто… я не знала, как подойти. Я видела, что ты одна. Что тебе тяжело. И решила действовать.
— А спросить — не пришло в голову? — спросила Валентина Петровна.
— Нет, — честно ответила Лиза. — Я боялась, что ты скажешь «нет». Что не поймёшь.
— А теперь поняла? — спросила она.
— Да, — кивнула Лиза. — Я поняла, что уважение важнее, чем шторы.
Валентина Петровна допила чай. Потом сказала:
— Я не против, чтобы ты помогала. Но — вместе. Чтобы я видела, чтобы я выбирала. Я не против света. Не против нового. Но я не хочу, чтобы меня стирали из собственной жизни.
— Я поняла, — сказала Лиза. — Больше такого не будет.
С тех пор Лиза приезжала часто. Но не одна. С Андреем. И не с сумками штор. С пирогами, с книгами, с цветами.
Однажды она спросила:
— Мам, а может, всё-таки обновим кухню? Я нашла красивые обои. Хочешь, покажу?
— Покажи, — сказала Валентина Петровна.
Лиза достала телефон, пролистала фотографии.
— Не плохо, — сказала Валентина Петровна. — Только цвет слишком яркий. Давай поищем что-то спокойнее.
— Конечно, — улыбнулась Лиза. — Как скажешь.
А вечером, когда они сидели за столом, пили чай и смеялись над старыми семейными историями, Валентина Петровна вдруг подумала: может, и правда не всё потеряно. Может, уважение можно вернуть. А вместе с ним — и тепло.