– Ты всю жизнь всех стыдилась, – сказала дочь и выставила меня из квартиры.
Люда не сразу поняла, что произошло. Она стояла в дверях, прижимая к груди свою сумочку, в которой лежали варежки для внука, связанные на скорую руку, аптечка с таблетками и баночка тушёнки – «на всякий случай».
– Ты это серьёзно, Катя?.. – слабо выдавила она.
Дочь ничего не ответила. Просто стояла, глядя мимо неё, будто та была не мать, а случайная соседка. У Кати было своё выражение лица – упрямое, каменное. Когда-то оно помогало ей на экзаменах, потом на собеседованиях. А теперь помогало выгнать родную мать.
– Я же… Я просто хотела на внука взглянуть…
– Ты хотела сказать, как мне жить. Опять. Я устала от этого, мама. Ты с детства этим занимаешься.
Люда опустила глаза. На коврике у входа валялся резиновый динозаврик – зелёный, с одним оторванным крылышком. Она хотела бы нагнуться, поднять его, вернуть ребёнку, но почувствовала, что не имеет права даже на это.
– Я ничего не говорила… Только спросила, почему вы в гости к моим не ходите…
– Ага, спросила. С таким тоном, будто у меня муж уголовник, а квартира не убрана.
– Катенька, я ж не хотела…
– А ты всегда не хочешь. Но у тебя вечно всё не так. Я не так одеваюсь, не так кормлю, не так ребёнка воспитываю. И вообще, по-твоему, не такая, как надо.
– Я же тебя люблю…
– Не надо такой любви. Уходи.
Дверь закрылась медленно, но чётко. Люда даже не дёрнулась – не хотела, чтобы подумали, будто жмётся. Постояла на лестничной площадке, потом нащупала перила и стала спускаться. Ноги ватные, в голове гул.
На улице хмурилось. Снег не шёл, но воздух был сырой и какой-то нерешительный. Люда шла вдоль домов, пока не поняла, что всё ещё сжимает в руке варежки. Остановилась у забора, сунула их обратно в сумку, вытерла глаза краем платка и пошла дальше.
– Ну и кто это у нас такой?.. – громко сказала Мария Семёновна, открывая дверь. – Мокрая курица. Люд, ты чего как побитая?
– Да так… Неудачно зашла.
– С Катей? Опять?
Люда кивнула.
Мария Семёновна была соседкой, бывшей фельдшерицей, умела лечить травами и словом. Жила в старом доме с вишнёвым палисадником и кошкой по кличке Буся.
– Иди, чай поставлю.
– Я ненадолго.
– Да кто тебя спрашивает, долго ты или нет? Я тебя сейчас чаем, вареньем, ты мне заодно вот тут узел развяжешь – не могу сама, рука опять болит.
Чай помог. В варенье было много малины и немного ликёра – сама Мария Семёновна делала. Люда сидела, держала чашку, смотрела в окно.
– Я ведь правда старалась. Я же хотела, чтобы она выросла… чтоб не хуже других. Чтоб всё умела, выглядела хорошо…
– Так и выросла. Только теперь считает, что её всё время переделывали.
– А разве плохо хотеть, чтобы у ребёнка всё было хорошо?..
– Плохо – навязывать, как это «хорошо» выглядит. Особенно, когда ребёнок вырос и сам может решать.
– Я ведь ничего плохого ей не желала. Я просто стыдилась… – Люда осеклась. – Ну правда, я иногда… стыдилась. За её нерасчёсанную голову, за дырявые колготки в садике.
– Ну, а она теперь стыдится тебя.
– Вот и получается.
Мария Семёновна вздохнула.
– Все мы с ума по-своему сходим. Одни – от любви, другие – от обид. Только дети — не долги. Они не обязаны любить нас так, как нам бы хотелось. И мы их тоже. Любовь — она не как пирог по рецепту. Иногда подгорит, иногда осыпется.
– Но ведь Катя не всегда была такой… У неё были косички, и руки тянулись ко мне… Она засыпала рядом, спрашивала, буду ли я всегда рядом…
– Была. А потом выросла. У неё своя семья, свои взгляды. А ты всё ещё хочешь, чтобы она смотрела на мир твоими глазами. А у неё свои.
Люда молчала. Только кивала.
Дома было пусто. Тихо. Даже холодильник работал без обычного гудения. Люда сняла пальто, повесила его аккуратно. Поставила чайник, но передумала и выключила. Подошла к старой этажерке, достала альбом. Там были фотографии: маленькая Катя на велосипеде, Катя в первом классе, Катя с фиолетовым рюкзаком на линейке.
На одном снимке она хмурилась. Люда помнила тот день – Катя тогда хотела надеть сарафан с котиками, а она заставила её надеть строгую юбку.
– Люди смотреть будут, – сказала она тогда. – Ты ж уже не малыш.
Катя тогда весь день молчала. Вечером швырнула сарафан под кровать. А Люда в глубине души чувствовала, что поступила жёстко, но правильно. Так ей казалось.
Через неделю Катя позвонила сама.
– Мам, у Сашки температура. Тридцать восемь и пять. Я завтра на работе, Женя тоже. Может, посидишь?
– Конечно. Я приду рано. Варежки ему связала.
– Хорошо. Только не говори при нём, что он не должен плакать. Или что мальчики не носят розовое. У нас дома это не обсуждается.
– Я поняла. Всё будет как надо.
– Спасибо.
Люда положила трубку, села на диван и долго сидела в тишине.
На следующий день она пришла рано. В пакет положила апельсины, куриный бульон и те самые варежки. Катя открыла дверь, молча кивнула. Внук сидел на диване, укутанный в одеяло. Глаза лихорадочные, нос красный.
– Бабушка, а ты надолго?
– Пока мама с работы не придёт. Хочешь, я тебе сказку расскажу?
– А ты знаешь сказки?..
– Я знаю очень много сказок. И добрых, и страшных, и даже смешных. Только выбери, какую хочешь.
– Про дракона!
Люда села рядом, поправила одеяло, обняла Сашку за плечи.
– Жил-был дракон. У него был самый обычный сын. Не умел летать, не пускал огонь. Зато умел смеяться так, что расцветала вся долина…
Мальчик слушал, глядя на неё, а Люда вдруг почувствовала, что не так уж много нужно, чтобы быть нужной. Не идеальной, не правильной, а просто рядом.
Когда Катя вечером вернулась, Люда уже собиралась.
– Он спит. Температура чуть спала. Я ему сказку рассказывала…
– Спасибо.
– Катя… я ведь правда старалась. И если я делала что-то не так…
– Я знаю. И я тоже была не подарок. У нас просто… разные языки. Ты говоришь одним, я другим. Но это не значит, что мы враги.
– А ты тогда… Ты же выгнала меня…
– Я злилась. Иногда я всё ещё злюсь. Но я не хочу, чтобы Сашка вырос и однажды сказал мне: «Ты всю жизнь всех стыдилась». Потому что я не стыжусь. Ни его, ни тебя.
– Спасибо.
Катя обняла мать неуверенно, будто проверяя, не станет ли она снова критиковать или отстраняться. Но Люда просто обняла в ответ – крепко, по-настоящему.
На улице начинался снег. Лёгкий, пушистый, будто и правда – с новой страницы.