Оля и Гриша отдыхали после рабочего дня: она разбирала бумаги на кухне, он – смотрел новости.
Тишину вдруг прорезал звонок в дверь.
На пороге стояла золовка – Света, улыбаясь, но с каким-то напряженным взглядом, а за ней пряталась ее пятнадцатилетняя дочь Ира с огромным рюкзаком.
– Приветик, родные! Можно к вам? Заскочили на минутку, тут такое дело! – Света буквально впорхнула в прихожую, даже не дожидаясь приглашения.
Ира молча проследовала за матерью, не отрываясь от телефона.
Чай был налит, неловкие разговоры ни о чем закончились.
Света отставила чашку и сложила руки на столе.
– Гриш, Оль… Я к вам с огромной просьбой, – ее голос вдруг стал слащаво-просительным.
– Вы же знаете, наша съемная конура – просто кошмар, да и школа рядом с ней – хуже не придумаешь. А тут у вас как раз гимназия престижная! Так что… мы с Ирочкой хотим к вам прописаться. Ну, формально, конечно! Просто чтобы документы оформить для школы и все такое. Мы же семья!
Оля почувствовала, как внутри у нее все сжалось.
Их квартира – плод многолетнего труда и ипотеки, выстраданное гнездышко.
Мысль о формальной прописке Иры и Светы, известной своей способностью "забывать" о формальностях, когда ей это выгодно, вызвала волну тревоги.
Она встретилась взглядом с Гришей.
В его глазах читалось то же недоверие и беспокойство.
– Света… – начала осторожно Оля.
– Это… неожиданно. Прописка – дело серьезное. Это не просто бумажка, это ответственность. И наша квартира – это наше с Гришей личное пространство, которое мы так долго создавали…
– Ой, Олечка, ну что ты занудствуешь! – Света махнула рукой, ее тон моментально стал раздраженным.
– Какое пространство? Речь о помощи родной сестре и племяннице! Разве семья не должна поддерживать друг друга? Ира же страдает! Ты хочешь, чтобы моя дочь училась в какой-то задрипанной школе?
– Никто не хочет, чтобы Ира страдала, Света, – мягко, но твердо вступил в разговор Гриша.
– Но решение о прописке – это наше с Олей общее решение. Нам нужно время подумать, взвесить все аспекты, и юридические тоже.
– Подумать?! – женщина вскочила, ее лицо покраснело.
– О чем тут думать? Я тебе сестра, Гриша! Кровь от крови! А ты из-за жены… – она бросила ядовитый взгляд на Олю, – …готов родную кровь на улицу выставить?!
– Света, это несправедливо и грубо, – холодно отрезала Оля, вставая.
– Речь не о "выбрасывании на улицу". Речь о нашем доме и нашем праве решать, кто в нем прописан. Мы сейчас не дадим согласия на твою и Ирину прописку.
В квартире повисла звенящая тишина.
Золовка посмотрела на них с таким презрением, словно окатила ледяной водой.
Ира, наконец-то оторвавшись от телефона, испуганно посмотрела то на мать, то на дядю с тетей.
– Ясно. Мне все предельно ясно, – процедила Света ледяным тоном, хватая дочь за руку.
– Спасибо. Человеческое спасибо. Запомните этот день, – добавила она и, резко развернувшись, вылетела из квартиры, не попрощавшись.
Оля опустилась на стул, чувствуя, как подгибаются колени.
Гриша тяжело вздохнул и положил руку ей на плечо:
– Ты права. Мы поступили правильно. Света… она всегда пытается давить…
Спокойствию вечера пришел конец, а через час зазвонил стационарный телефон.
Оля подняла трубку.
Голос в ней звучал холодно и укоризненно.
Она сразу узнала свекровь.
– Оля? Это Галина Васильевна. Я только что говорила со Светой. Она вся в слезах, бедная девочка. Рассказала, как вы с Гришей… отказали ей в такой пустяковой просьбе! Прописаться – ну что такого! Чтобы Ирочка могла в хорошую школу ходить! И вы, вместо того чтобы поддержать родную кровь, уперлись рогом? Как ты могла, Оля? Гриша – он мужчина, он может не вникнуть. Но ты-то женщина, ты мать! Должна понимать, как это важно для ребенка! Как ты могла быть такой… черствой?
Оля закрыла глаза.
Она чувствовала, как волна возмущения и несправедливости подкатывает к горлу.
– Галина Васильевна, – начала она ровно, глядя на Гришу, который подошел и внимательно слушал.
– Речь шла не о пустяковой просьбе. Речь шла о постоянной регистрации в нашем доме. Нашей с Гришей собственности, за которую мы еще и банку должны. Мы не отказали в помощи, мы отказали в этой конкретной форме помощи, которая нас не устраивает. Света, наверное, не рассказала вам, как она назвала меня "занудой" и обвинила Гришу в предательстве, когда услышала наше "нет"? Или как она хлопнула дверью?
На другом конце провода на секунду повисло молчание, а потом снова раздался голос свекрови.
– Ну… она расстроена! – запнулась Галина Васильевна, но ее тон уже не был таким уверенным.
– Но семья же должна…
– Семья должна уважать границы друг друга, – твердо закончила Оля.
– И решения, которые муж и жена принимают вместе относительно своего дома. Мы с Гришей оба сказали "нет", и это наше окончательное решение. Мы готовы помочь Свете и Ире по-другому – поискать хорошую съемную квартиру, помочь с переездом, если нужно. Но прописаться у нас – нет.
– В чем проблема? Почему? Вы что, боитесь, что платить больше за коммуналку придется? – с сомнением поинтересовалась свекровь.
– На эту тему мы не думали, но тоже, как вариант, - подхватила ее слова Оля.
- Вы знаете, что по закону, если мы их пропишем, то не сможем выписать, пока Ире не исполнится 18 лет, то есть, если решим продавать квартиру, то кто ее купит с несовершеннолетней обузой? Нас никто не поймет!
– Я… я поговорю со Светой, – наконец произнесла свекровь, и в ее голосе впервые прозвучала не уверенность, а растерянность.
– Но вы… вы меня разочаровали, Оля. И Гриша тоже, – она положила трубку, не попрощавшись.
Оля медленно вернула телефонную трубку на место.
Кухня снова погрузилась в тишину.
– Ты держалась молодцом, – тихо сказал Гриша, подойдя к жене.
– Мама… она всегда на стороне Светы, но ты была абсолютно права.
Тишина после звонка свекрови длилась недолго.
Уже на следующий день телефон Оли и Гриши разрывался от звонков.
Первым позвонил отец Гриши и Светы, голос которого дрожал от показного возмущения:
– Гриша, что за безобразие? Света вся в слезах! Ребенку школу хорошую найти не можем, а вы, самые близкие, нож в спину! Прописка – пустая формальность! Что, боитесь, что они вашу хрущевку отберут?
Затем подключилась тетя Марина с длинной нотацией о семейных ценностях и о том, "как раньше все жили вместе и горя не знали".
Ее монолог плавно перешел в обвинения в жадности: "Ну ипотека, это же просто отговорка! Не хотите с родней кровом делиться, вот и все!"
Кульминацией давления стал визит свекрови, явившаяся без предупреждения, в образе скорбящей матери, надеющейся примирить враждующие стороны. Усевшись на диван в гостиной, она тяжело вздохнула:
– Дети, ну что вы устроили? Семья в ссоре! Света, конечно, горячая, но Ира-то ни при чем! Подумайте о ребенке! Вам что, жалко что ли? Пропишите их временно, на год, пока школу не оформят. Это же ваша племянница, кровь! Неужели бумажка важнее родственных уз?
Оля и Гриша обменялись взглядами.
Они ожидали этого натиска, но масштаб лицемерия все равно поражал.
– Мама, мы уже объясняли. Это не просто "бумажка". Это постоянная регистрация в нашей собственности. Это юридические риски. Мы не готовы на это пойти. Мы предлагали Свете помощь в поиске съемного жилья рядом с гимназией, готовы были помочь с залогом. Она отказалась. Ей нужна была только прописка здесь, у нас.
– Ну, так съемное – это деньги, а тут бесплатно! – выпалила Галина Васильевна и тут же покраснела, спохватившись.
Оля, до этого молча выслушивавшая свекровь, мягко, но очень четко произнесла:
– Галина Васильевна, мы вас услышали. И мы действительно хотим помочь Ире. А если вы так переживаете за нее и так уверены, что прописка у родственников – лучшее решение… У нас есть предложение.
Она выдержала паузу, глядя прямо в глаза свекрови.
– У вас же большая трехкомнатная квартира. Свободная комната есть. Пропишите у себя и Свету и Иру. Формально, временно, как вы и предлагаете нам. Рядом с вами тоже есть хорошие школы, я проверяла. Раз уж прописка – такая ерунда и чистая формальность, как вы говорите, то вам это не составит никакого труда. Вы – бабушка, вы – кровь Иры напрямую. Это даже логичнее. Мы, конечно, с радостью поможем с оформлением документов.
Эффект был мгновенным и оглушающим.
Галина Васильевна резко откинулась на спинку дивана, будто от физического толчка.
Весь ее напор, вся праведная обида вмиг улетучились, сменившись паникой и растерянностью.
Лицо с негодующе-красного стало бледным.
– У… у меня?! – выдохнула она, широко раскрыв глаза.
– Ну… это… это совсем другое дело! Моя квартира… это… там свои нюансы! И шум этот, ребенок… мне же покой нужен в моем возрасте! Да и вообще… нечего лезть со своими предложениями - вас никто не спрашивал…
Она засуетилась, избегая взгляда Оли и Гриши.
– Нет, нет, это невозможно! Я вообще не говорила о своей квартире! Я говорила о вашей помощи! – заторопилась свекровь, собираясь домой.
– Я… я, пожалуй, пойду. Свете нужно кое-что передать. Вы… вы меня неправильно поняли…
Пару часов спустя раздался звонок от Светы.
Голос ее звучал приглушенно и как-то сдавленно:
– Мама сказала… что вы предложили… ну, прописаться у нее. Это бред какой-то! Не надо ничего! Мы… мы как-нибудь сами разберемся. Больше не беспокойтесь.
Давление прекратилось так же внезапно, как и началось.
Звонки с упреками смолкли.
Родня притихла.
Оказалось, что священные "семейные узы" и готовность "помочь кровной родне" волшебным образом испаряются, как только речь заходит об их собственном комфорте, их юридических рисках и их личном пространстве.
Гриша обнял Олю, глядя на замолчавший телефон:
– Значит, дело было не в помощи Ире, а в том, чтобы рисковали и несли неудобства мы, а не они. Лицемерие – страшная сила. Стоило предложить им то же самое – и вся затея рассыпалась в прах.
– Да уж, и мама сразу же забыла про хорошее образование и школу для внучки, – покачал головой мужчина.
– У себя прописывать не захотела. Честно говоря, это какая-то придурь, потому как доучиться Ира могла и в своей школе. Осталось-то всего два года. Да и, мне кажется, прописка и школа друг от друга особо не зависят.
Оля одобрительно кивнула мужу.
Она была полностью согласна со всеми его словами.