Ноябрь 1581 года, кремлёвские покои. По версии итальянского дипломата Антонио Поссевина, беременная жена царевича Ивана расхаживает по дворцу в одной сорочке. В ноябре. В неотапливаемом здании. Словно на курорте где-нибудь в Сочи.
Звучит нелепо? Ещё бы! Но именно эта дичь стала основой самого живучего мифа об Иване Грозном. Миф настолько убедительный, что даже гений Репин поверил в него и увековечил на холсте кровавую сцену отцеубийства. А между тем в 1963 году советские археологи нашли в останках царевича нечто гораздо более зловещее, чем следы от царского посоха.
Ртуть в огромных количествах. Мышьяк в тройном размере. И череп, который рассыпался в прах при первом же прикосновении, словно проклятый.
Что же на самом деле случилось в царских покоях четыреста лет назад? И почему мы до сих пор спорим о преступлении, которого не было, игнорируя настоящее убийство?
Репин, Парацельс и художественное проклятие
Начну с очевидного абсурда.
По официальной версии, которую все мы знаем со школы, дело было так. Грозный царь бродил по дворцу от скуки, заглянул к невестке и увидел её в неподобающем виде. Разъярился. Избил беременную женщину посохом. Сын заступился. Получил тем же посохом по голове и через несколько дней отдал Богу душу.
Красиво? Драматично?
Безусловно. Вот только любой, кто хоть немного знаком с бытом XVI века, сразу увидит в этой истории столько дыр, что мало не покажется.
Во-первых, в Москве на дворе ноябрь. Кто хоть раз зимовал в неотапливаемом доме, знает, что в одной рубашке там не погуляешь. Замёрзнешь быстрее, чем успеешь сказать "здравствуй, свёкор".
Во-вторых, теремной быт. Женская половина дворца запиралась на ключ, который носил муж. Туда не мог попасть никто посторонний, даже сам государь. А уж если б попытался, его встретили бы толпы служанок, мамок и нянек.
— Куда, батюшка-царь, пожаловал? — спросила бы ближняя боярыня, загораживая дорогу. — Княгиня почивает.
Но факты мало кого волновали. История про удар посохом пошла гулять по Европе, множась и обрастая подробностями. А через триста лет дошла до Репина.
Илья Ефимович взялся за картину с энтузиазмом. Натурщиков нашёл подходящих. Для царевича позировал писатель Гаршин, для Грозного художник Мясоедов. Работал как одержимый.
— Мне минутами становилось страшно, — вспоминал Репин. — Я отворачивался от картины, прятал её. Но что-то гнало меня обратно.
Что-то и в самом деле гнало. Только не вдохновение, а какая-то тёмная сила. Едва картина была закончена, начались странности.
Первым пострадал Гаршин. Через несколько лет после позирования он выбросился из окна. В тридцать три года. На пике славы.
Мясоедов дожил до старости, но... Помните сюжет картины? Отец убивает сына. Так вот, художник, позировавший для Грозного, всю жизнь избивал собственного сына. Бил так жестоко, что мальчик считал себя приёмышем.
— Ты мне не сын! — кричал Мясоедов, занося руку. — Подкидыш ты, вот кто!
Когда Мясоедов умирал в 1911 году, сын пришёл к отцовской постели. Но не прощаться. Он принёс краски и холст. Весь день рисовал агонию старика, тщательно выписывая каждую морщину боли, каждую судорогу страдания.
Не остался в стороне и сам Репин. После завершения работы над картиной у него начала сохнуть правая рука. К девяностым годам кисть отказала совсем. Великий художник не мог больше писать.
— Странно, — говорили врачи. — Никаких причин нет.
А в 1913 году случилось совсем уж мистическое. Молодой иконописец Абрам Балашов подошёл к картине в Третьяковской галерее и трижды полоснул ножом по лицу Грозного.
— Довольно крови! — кричал он, пока его не скрутили.
Балашова объявили сумасшедшим. Может, и так. А может, просто человек увидел правду, что перед ним висела не историческая картина, а художественная ложь, оплаченная чужой кровью.
Смертельное лечение
А теперь о том, что на самом деле убило царевича Ивана.
В 1963 году советские археологи вскрыли саркофаг наследника в Архангельском соборе. То, что они увидели, поначалу озадачило.
Кости сохранились неплохо, а вот череп... Едва прикоснулись — рассыпался в пыль. Словно был сделан из папье-маше, а не из настоящей кости.
— Странно, — пробормотал антрополог Герасимов. — Такого я ещё не видел.
Но настоящее удивление ждало впереди. Химический анализ показал запредельные цифры. Ртуть превышала норму в тридцать два раза. Мышьяк в три с четвертью. Даже в волосах, которые отлично сохранились, металлы зашкаливали.
— Что за ерунда? — ругались химики. — Он что, ртуть стаканами уплетал?
Нет. Он лечился. По самым передовым европейским методикам.
В XVI веке по Европе прокатилась эпидемия новой болезни. Французы называли её итальянской, итальянцы — французской, а врачи дали научное имя: сифилис. Болячка страшная, в запущенной стадии неизлечимая.
И тут на сцену вышел швейцарский гений Парацельс. Алхимик, врач, философ. Он первым додумался лечить болезнь ртутью и её соединениями.
— Всё есть яд, — говорил Парацельс. — И ничто не лишено ядовитости. Одна лишь доза делает яд лекарством.
Золотые слова. Вот только с дозировкой в те времена было туго. Врачи действовали по принципу, что чем больше, тем лучше. А когда пациент начинал корчиться от боли и изрыгать ртутью, радовались:
— Отлично! Лекарство действует. Болезнь выходит.
На самом деле выходила жизнь. До восьмидесяти процентов больных умирали не от болезни, а от отравления "лекарством". Ртуть накапливалась в костях, разрушала нервную систему, останавливала сердце.
Но врачи были непоколебимы. Угас пациент? Значит, мало дали. Надо было больше.
Царевич Иван заболел в самом расцвете сил. Молодой, красивый, но вот беда — любвеобилен он был сверх меры. К двадцати семи годам заразная болячка добралась до третьей стадии. Той самой, которая без лечения убивает за несколько месяцев.
Лучшие кремлёвские медики взялись за дело со всем усердием. Поили наследника престола ртутными снадобьями, мазали мышьяковыми мазями, окуривали киноварным дымом.
— Потерпи, княже, — увещевали лекари. — Скоро полегчает.
Полегчало навсегда. В ноябре 1581 года сердце царевича остановилось. Не от удара посохом, а от лошадиных доз яда, который считался лекарством.
Но это ещё не конец истории. Потому что яд в организме наследника могли накачать не случайно.
Годуновы, Федор и большая политика
Смерть царевича Ивана была очень кстати. Слишком кстати, чтобы считать её случайностью.
Взглянем на расклад сил в 1581 году. Ливонская война проиграна. Казна пуста. Страна в разрухе. А тут ещё наследник престола начал качать права.
— Пошли меня на Псков! — требовал царевич у отца. — Дай войско, отобью город у поляков.
Иван Грозный мялся. С одной стороны, сын прав и надо спасать то, что можно. С другой, а вдруг парень и в самом деле освободит Псков? Вернётся героем-победителем, и тогда уже не царь будет решать, кому сидеть на троне.
Но самое интересное начинается дальше. Кому была выгодна смерть наследника? Ответ лежит на поверхности.
После смерти царевича Ивана единственным претендентом на престол остался младший брат Федор. Тихий, богомольный, малость простоватый. Про таких говорили: "Больше для кельи подходит, чем для власти".
А у Федора была жена Ирина Годунова. И брат жены Борис Годунов. Тот самый, который потом стал царём и про которого Пушкин оперу написал.
Борис был человек умный, расчётливый. Понимал, что при здоровом и умном царевиче Иване ему максимум светит место при дворе. А вот если на троне окажется слабенький Федор...
— Ах, Федя-Федя, — мог подумать Борис, поглаживая бороду. — Трудно тебе будет государством править. Хорошо, что у тебя есть надёжный помощник.
Годунов просчитал всё правильно. Когда Иван Грозный умер, Федор стал царём, а реальная власть перешла к шурину. Борис правил пятнадцать лет. Сначала за Федора, потом сам.
Но чтобы план сработал, нужно было убрать препятствие. И препятствие убрали. Изящно, незаметно, под видом лечения.
Техника отравления была идеальной. В XVI веке никого не удивишь тем, что больной человек лечится ядовитыми снадобьями. Мышьяк? Ртуть? Да это же самые современные лекарства! Сам Парацельс рекомендовал.
А если пациент умирает, что ж, видно, болезнь была слишком запущенная. Или лекарей не послушался. Бывает.
Кстати, похожим способом чуть раньше ушли из жизни обе жены Ивана Грозного — Анастасия Романовна и Мария Темрюковна. В их костях тоже нашли ртуть в лошадиных дозах. Совпадение? Или отлаженная система?
— Лечили, лечили, — вздыхали придворные медики. — А не помогло. Что поделать, такова воля Божья.
Воля-то была, может, и Божья. А руки — вполне человеческие.
Когда легенда побеждает правду
Четыреста лет мы спорим о том, убивал ли Иван Грозный сына посохом. Кто за, кто против. Историки ломают копья, обыватели качают головами. А между тем настоящие убийцы давно превратились в прах, унеся тайну в могилу.
Репинская картина живёт своей жизнью. Висит в Третьяковке, собирает толпы посетителей. Люди смотрят на неё и думают: "Вот он, жестокий тиран. Даже сына родного убил".
А эксперты, проводившие анализ пытаются сказать правду, но кто их слушает? Химический анализ — скучно. Концентрация ртути в костной ткани — неинтересно. Политические интриги XVI века — слишком сложно.
Другое дело, когда яркая картина с кровью. Тут всё понятно: плохой царь, хороший сын, семейная драма. Просто, наглядно, эффектно.
Вот и живёт миф. Передаётся из поколения в поколение. Обрастает подробностями. Становится "исторической правдой".