— Значит, так, — Мария Ивановна, клиентка номер раз на сегодня, сжала сумочку так, будто это был спасательный круг, а кабинет семейного

— Значит, так, — Мария Ивановна, клиентка номер раз на сегодня, сжала сумочку так, будто это был спасательный круг, а кабинет семейного психолога — бушующий океан. Лицо её выражало благородную скорбь и праведный гнев одновременно. — Она совершенно отбилась от рук. Не ночует дома, волосы синие, в носу эта… штука. И хамит. Постоянно! Я ей — слово, она мне — десять. Раньше же ребёнок был золотой!

Я киваю, делая вид, что записываю что-то умное в блокнот. На самом деле пишу кривой домик. Главное — создать иллюзию глубокой работы.

— Понимаю, — говорю. — Синие волосы — это серьёзно. Это прямо диагноз. А когда началось-то это «хамство»? Не с пелёнок же?

— Да как раз в прошлом году, в четырнадцать! Как будто подменили!

— М-да, — солидно тяну я. — Классика. Пубертат. Бунт против системы. А вы, Мария Ивановна, у нас в семье и есть главная система. Со всеми её правилами, запретами и… ожиданиями.

Она смотрит на меня с надеждой, будто я сейчас дам ей волшебную таблетку, после которого дочь скажет: «Мамочка, ты была права, прости мой синий чуб, я пойду учить математику».

— Я всё делала для неё! Всю себя отдала! Я не (нецензурное выражение) какая-нибудь… — голос её дрожит.

— А ваша мама? Она тоже всю себя отдавала? — спрашиваю я невинным тоном, будто спрашиваю про прогноз погоды.

Мария Ивановна замирает. Глаза округляются.

— При чём тут моя мама?

— Да так, к слову пришлось. Просто интересно, какие у вас были с ней отношения в её… то есть в ваши четырнадцать.

Начинается классический танец. Сначала отрицание («мама тут абсолютно ни при чём!»), потом лёгкое раздражение («я плачу вам за проблемы с дочерью, а не за копание в моём детстве!»), а затем… затем наступает тишина. Та самая, густая, липкая, из которой и выползают на свет божий все наши скелеты в шкафу.

— Мама была строгая, — выдыхает она наконец. — Очень. У меня юбка на пару сантиметров выше колена — скандал. Позвонил мальчик — допрос с пристрастием. Я должна была быть идеальной. Умной, скромной, прилежной. А я… — она замолкает, смотрит в окно. — Я однажды с друзьями на заброшку ходила. Курила там. Мама узнала, устроила такой скандал… Мне было так стыдно. До сих пор стыдно вспоминать.

Я перестаю рисовать домик.

— А ваша дочь… она какая? Прилежная? Скромная?

Мария Ивановна молчит. А потом её будто прорывает.

— Она… она делает то, что я никогда не могла! Она гуляет ночами, она хамит мне, она красится как клоун! Она не боится! А я… я всегда боялась. Маму, осуждения, сделать что-то не так. Мне до сих пор иногда снится, что я опоздала домой на десять минут!

И тут она сама себя слышит. Видит эту параллель. Её лицо медленно меняется. Скорбь и гнев уступают место другому чувству — жуткому, холодному, осознанному ужасу.

— О боже… — шепчет она. — Я веду себя точно как моя мать. Я требую от неё того же самого — быть идеальной. Той, кем я не была. А она… она просто живёт. Так, как я хотела, но не могла. И я её… ненавижу за это?

Она не плачет. Она просто сидит, поражённая открывшейся бездной. Не мать и дочь. А две девочки-подростка, разделённые поколением. Одна — зажатая, запуганная, выросшая и ставшая системой. Другая — её живое, дышащее, синеволосое напоминание о том, какой первая могла бы быть, но не стала. И вместо того, чтобы порадоваться за дочь, она пытается её сломать. Потому что не может вынести этого зеркала.

— Вы знаете, — говорю я после паузы, — все мы тащим за собой шлейф из прошлого. Мужик, у которого мама была стервой, женится на тихой серой мышке, чтобы та ему слова поперёк не сказала. А потом удивляется, что скучно и нет эмоциональной поддержки от супруги. девушка, выросшая с отцом-алкоголиком, найдёт самого доброго и адекватного парня на свете, а потом будет провоцировать его на скандалы, тыкать носом в его же достоинства со словами «да все вы одинаковые!», лишь бы подтвердить свою детскую установку. Им так привычнее. Мы ищем в партнёрах не любовь, а знакомые паттерны. Даже самые уродливые. Лишь бы родные.

Мария Ивановна медленно кивает. Сумочка уже лежит на коленях, разжатая.

— Так что же делать? — спрашивает она уже без надежды на волшебную таблетку.