Осень 1998 года встретила семью Карповых мелким дождем. Дом выглядел осиротевшим — мебель, упакованная в газеты и перевязанная веревками, на улице ждала грузовика. Десятилетняя Лиза, куталась в вязаный шарф, хотя на улице было не холодно. Девочка смотрела на щенка, дрожавшего у забора. Рыжий комочек с белым пятном на боку тыкался мордой в остывающую от летней жары землю. Казалось, что вместе с летом уходит и счастье.
— Пап, он замёрзнет здесь один! — голос девочки дрожал, как осиновый лист.
Отец, Николай Иванович, поправляя очки, вздохнул:
— В новом доме собаке места нет. Она будет портить наш газон и клумбы с редкими цветами. Я за эти цветы три зарплаты отдал, хочешь, чтобы ваша псина их вытоптала?
Мать, Анна Семёновна, завязывая коробку, добавила мягче:
— Вырастите — заведёте. Сейчас не время.
Лизин брат, тринадцатилетний Сергей, сжал кулаки:
— Он же наш! Мы за ним уже месяц ухаживаем! Он подумает, что мы его предали!
— Не ваш, а бродячий, — отрезал отец, хлопая дверцей фургона. — Езжайте с мамой вперёд, я здесь сам закончу.
Дети не видели, как он, озираясь, сунул щенку кусок колбасы. Не слышали, как пробормотал: «Прости, дружок, но в новой жизни тебе места нет». Грузовик тронулся, оставляя на дороге жёлтые листья и тихий скулёж брошенного малыша.
***
Двадцать лет спустя октябрьский дождь стучал в стёкла серого унылого дома. Анна Семёновна, теперь с седыми прядями в волосах, гладила потёртую обивку дивана.
— Лизочка, ну, что же вы? Зачем уезжать? Посмотрите, места много, всем хватит! — голос её словно скользил по пыльным рамкам фотографий.
Лиза, уже тридцатилетняя женщина, щёлкала телефоном, раздражаясь от материных причитаний. — Мам, ну сколько можно?! Говорили ведь уже, мы давно взрослые люди, нам нужно строить свою жизнь.
— Ну, может, хоть что-нибудь из мебели возьмёте? Бабушкин комод, ты же его так любила…
Сергей, кутаясь в кожаную куртку, ответил:
— Мама, ну зачем нам это старьё? У нас квартира в центре, с новым ремонтом, эта рухлядь в интерьер не будет вписываться…
Николай Иванович, сгорбленный, как высохший редкий цветок, молча смотрел в окно.
— А помните того щенка? — вдруг сказал он. — Рыжий такой...
— Пап, какой щенок? — вздохнула Лиза, застёгивая чемодан. — Всё, нам пора, такси ждёт.
Когда машина скрылась за поворотом, Анна Семёновна, зашлась в приступе кашля и, не удержавшись на ногах, опустилась на ступеньки. Дождь стекал по трещинам в бетоне, напоминая слезы. Николай Иванович накрыл её плечи своим пиджаком — тонким, как осенняя паутина.
***
Прошло два года. Анна Семёновна теперь кашляла, почти не переставая — старое воспаление лёгких всегда возвращалось с холодами.
— Позвони Лизе и Серёже, — шептала она мужу. — Скажи, что я... что мне хуже.
Николай Иванович набирал номер дрожащими пальцами. Сергей ответил на третьем гудке:
— Пап, мы на презентации. Перезвони позже.
В трубке зазвучали аплодисменты. Звонок прервался.
Ночью Анна Семёновна долго кашляла и под утро затихла. Николай, обняв её плечи, смотрел на бледнеющую луну за окном. Вспомнил, как двадцать лет назад он также под утро проснулся еще в их старом доме и долго наблюдал, как та же бледнеющая луна освещала щенка, лижущего пустую миску.
— Прости, — прошептал он кому-то — жене, детям, может быть, тому самому псу.
Утром соседка, принёсшая молоко, нашла их. На столе лежали два билета на поезд к детям — так и не использованные.
Сергей, разговаривая по телефону, положил у гроба букет с чеком, забытым среди дорогих пышных цветков. Лиза, одетая в роскошный траурный наряд, нетерпеливо смотрела на часы. Вторя стуку падающих на крышку гробов комьев земли, ветер донёс с помойки лай бездомной собаки — тоскливый и безнадёжный, как скулёж брошенного малыша.