Всё началось не резко. Не громом среди ясного неба, не неожиданным криком, не спешкой. А тихо. Почти исподтишка. Лена почувствовала, как низ живота туго свёлся, словно изнутри что-то медленно, но настойчиво тянулось наружу. Она замерла.
Это было не больно, но точно — иначе. Не как прежде. И не как вчера. Она поняла: началось. И всё вокруг сразу потускнело, словно в кино, когда фокус смещается с заднего плана на героя. Казалось, даже стены комнаты стали серее, а воздух — плотнее. Всё было наполнено предвкушением.
Мария Ивановна будто почувствовала эту перемену кожей. Вошла в комнату так быстро, словно всё утро только этого и ждала. Как будто у неё самой начались роды.
Её шаги были быстрыми, почти резкими, глаза блестели от напряжения, и на щеках появился румянец — не от эмоций, а от включённости. Она ожила, будто оказалась в родной стихии: там, где можно быть нужной, главной, распоряжаться.
— Ну? — спросила. — Началось?
Лена кивнула, не поднимая глаз. Слово «да» показалось бы излишним. Всё уже было видно: по взгляду, по дыханию, по сжатым пальцам.
— Всё, поехали. Николай, вызывай такси. Сумка где?
Сумка стояла у двери уже неделю. В ней были вещи, собранные не по списку, а по памяти: тёплый халат, который ещё носила в институте, носки, варенье, которое варили летом, крестик, что был у мамы, и та самая тетрадь, спрятанная между полотенцами. Она знала, что никто её не найдёт, но всё равно завернула как драгоценность.
Сумка пахла домашним мылом, душистой ромашкой и немного пылью. Как будто внутри неё был не только багаж, но и маленькая часть прежней Лены — уязвимой, сомневающейся, ещё живущей по чужим правилам. Там было всё: память, укрытие, кусочек тишины.
В коридоре запахло духами Марии Ивановны — резкими, густыми, с ноткой советской строгости. Лена не любила этот запах, он напоминал ей химический кабинет в школе, но сейчас он был частью ритуала. Чего-то неизбежного. Запах будто метил пространство, как утверждение — «здесь я, и я всё контролирую».
Он был вездесущ: в подушках, на шарфах, даже в воздухе подъезда. Этот аромат казался проявлением её власти — невидимой, но проникающей повсюду.
Николай стоял у двери и что-то мямлил про отсутствие машин. Было утро, и такси на районе ловились с трудом. Особенно весной, особенно в субботу.
Маршрутка? — Нет, нельзя. Вдруг схватки усилятся. Сосед Семён завёл разговор о «своей Надьке», которая рожала прямо на ступеньках троллейбуса. Мария Ивановна закатила глаза и велела молчать. Она взяла инициативу в свои руки: начала хлопать дверцами, доставать шапку, повторять команды, как на военных сборах. Никто не перечил.
На улицу вышли, как будто отправлялись в эвакуацию. Мария Ивановна несли две сумки, Лена шла в пальто, которое стало ей мало ещё месяц назад, Николай молчал. Пальто не застёгивалось, живот выдавался вперёд, как знак: здесь начинается новая жизнь.
Воздух был сырой, весенний, наполненный запахами оттаявших подвалов, гари, старого бензина и капающей с крыш воды. Сквозь этот воздух проходил ветер, и казалось, что он шепчет: «время пришло».
Во дворе всё было, как всегда: кто-то вешал бельё на верёвке, в песочнице копались дети, из открытого окна лилась песня Аллегровой — «Я тучи разведу руками…». Кто-то ругался с пятого этажа, хлопали двери подъездов, по мокрому асфальту катил велосипед с кривым рулём.
Вроде бы всё как обычно, но каждый звук, каждый образ, каждый шаг казались теперь увеличенными, словно вырезанными из времени. Всё было замедленным, будто Лена смотрела на мир сквозь плотное стекло. Всё происходящее становилось символом: бельё — как чистый лист, дети — как предвестники новой жизни, песня — как фон судьбы.
Такси так и не нашлось. Поехали на троллейбусе.
На остановке стояла толпа — бабушки с авоськами, мальчишки с магнитофоном, женщина с рваным пакетом из магазина «Берёзка», в котором было всего-то три булки.
Кто-то продавал семечки в газете, рядом торговали жвачкой «Турбо», разложенные прямо на клеёнке. Всё было грязновато, как бывает ранней весной: под ногами серый снег с остатками песка, запах пыли, копоти и чего-то неуловимо родного — дрожжей из булочной, мокрых картонных коробок, сигарет «Прима».
Эти запахи были Лене знакомы с детства, они вызывали смесь раздражения и тёплой ностальгии. Казалось, этот город не изменился и не собирается — он будет пахнуть дрожжами и примой, даже когда родятся её внуки.
Троллейбус подошёл, скрипнув дверями. Внутри пахло мехом, липкой резиной и дешёвыми духами. Лена держалась за поручень, как за спасательный круг. Схватки приходили с равной периодичностью. Она закрывала глаза, считала про себя, дышала — коротко, как учили.
В груди было всё сразу: страх, усталость, какая-то тяжесть, похожая на печаль. Но и — сила. Молчаливая, глухая, как подземный ток. Она шла откуда-то из живота, поднималась к груди, к горлу, где застревала комом. Но этот ком не пугал — он был подтверждением того, что она жива, что всё — всерьёз.
В троллейбусе, несмотря на скрип и сквозняк, она почувствовала, что отдаляется. Не только физически — от дома, от улицы, от двора. Отдаляется от той Лены, которая жила с ощущением вины и нужды.
Её тело болело, но душа будто выпрямлялась. Она смотрела на людей — они жевали, спешили, жаловались, но ей казалось, что она — внутри другого времени. Тишина росла внутри, словно она шаг за шагом переступала границу. Казалось, что всё вокруг — будто мимо. Не с ней. Не про неё. Она уже была в другом измерении — между болью и началом.
На каждой остановке она прощалась. Молча. С почтой, где когда-то стояла в очереди за переводом. С магазином, в котором покупали селёдку и маргарин. С парикмахерской, где Мария Ивановна стриглась «как всегда». С подъездом, где всё ещё пахло кошками, скамейкой, где курили подростки. С собой. С прошлым. С миром, где не было её голоса. Прощание было лёгким, как вздох. Без трагедий. Просто — точка.
Троллейбус проезжал мимо заборов, ларьков, заваленных снегом бордюров. Мимо стены, на которой кто-то мелом написал: «Лена, ты сильная». Мимо аптеки, где всегда очередь. Мимо трамвайных путей, по которым ехали, скрипя, старые вагоны с облупленной краской. Всё это — фон. Шум. Прошлое. Она чувствовала, как сама становится будущим — тяжёлым, но настоящим.
Когда троллейбус остановился у роддома, не было пафоса. Была грязная лужа у входа, облупленная вывеска, прохладный ветер и медсестра с суровым лицом, которая строго сказала:
— Быстро! Схватки есть? Частота?
Лена кивнула. Схватка накатывала. Но теперь боль была родной. Плотной. Внутренней. Она не боялась. Боль не разрушала, а открывала. В ней было начало, а не конец. Как будто изнутри ломалась не Лена — а оболочка, за которой пряталась она настоящая. С болью приходило озарение.
Порог роддома встретил её прохладой и запахом хлорки. Полы были влажными, медсёстры сновали, в коридоре пахло манной кашей и антибиотиками. И с первого шага Лена поняла: что бы ни было дальше, она уже по другую сторону.