— Галя, да ты что, с ума сошла? Карту заблокировать? — Тамара Николаевна едва не пролила чай на стол.
Галина Васильевна поправила очки и вздохнула. Соседка сидела напротив, вся такая бодрая и решительная, а у неё самой руки дрожали от нервов.
— А что мне ещё оставалось делать? Двадцать тысяч за месяц украл. Двадцать! А я думала, память подводит.
Тамара покачала головой, острым взглядом окинув скромную кухню Галины. Здесь всё было аккуратно, но бедно — старая мебель, стёртый линолеум, холодильник времён перестройки.
— Знаешь, у меня Вова тоже пытался такое проворачивать, — она отпила чай, морщась от горечи. — Лет десять назад. Только я сразу поняла — если начну потакать, дом продаст.
Галина слушала, но мысли её были далеко. Вчера вечером она три часа ревела, представляя, как Максим узнает о заблокированной карте. Сын позвонит, будет кричать, обвинять, может, вообще перестанет общаться. А она останется совсем одна.
— Тебе легко говорить, — тихо произнесла она. — У тебя Владимир сам на ноги встал, семью завёл. А мой...
— А твой сорок один год, между прочим, — резко перебила Тамара. — Пора бы уже. Ты его инфантилом вырастила, теперь пожинаешь плоды.
Слова соседки больно резанули, но в них была правда. Галина вспомнила, как пять лет назад, после развода Максима, сын появился на её пороге с чемоданом. "Временно, мама, пока не встану на ноги". Временно растянулось на полгода. За это время он успел потратить её накопления на новую машину — "для работы же, мам, без неё никуда".
Телефон зазвонил резко, заставив обеих женщин вздрогнуть. На экране высветилось: "Максим".
— Не бери, — посоветовала Тамара, но Галина уже протягивала руку.
— Алло?
— Мам, что за фигня с картой? — голос сына звучал раздражённо. — Я пытаюсь оплатить такси, а мне пишет "операция отклонена".
Галина сглотнула. Соседка внимательно наблюдала за ней.
— Я заблокировала карту, Максим.
Максим молчал несколько секунд. Потом взрыв:
— Ты что творишь?! У меня дела, встречи, мне ездить надо! Разблокируй немедленно!
— Я не буду, — неожиданно для самой себя твёрдо ответила Галина. — Ты потратил двадцать тысяч за месяц без спроса.
— Какой ещё без спроса? — теперь Максим говорил тише, но в голосе слышалась угроза. — Я твой сын, между прочим. И деньги потратил не на водку, а на дело. На перспективу.
Тамара красноречиво закатила глаза. Галина почувствовала, как внутри всё сжалось от привычной вины.
— На какое дело? — спросила она слабым голосом.
— Да какая разница! Главное, что не пропил! Слушай, мне сейчас не время объяснять. Разблокируй карту, и всё.
— Нет, — снова произнесла Галина, удивляясь, откуда берётся эта неожиданная твёрдость.
На том конце что-то хлопнуло — видимо, Максим ударил по столу.
— Отлично. Тогда сиди без сына. Увидишь, как это — быть никому не нужной старухой.
Гудки. Галина медленно опустила телефон на стол. Руки тряслись так сильно, что чашка звякнула о блюдце.
— Молодец, — одобрительно кивнула Тамара. — А то я уж думала, опять поддашься.
Но Галина её не слышала. Перед глазами стояли слова сына: "никому не нужной старухой". А ведь правда — кроме Максима, у неё никого нет. Родители давно умерли, подруги разъехались, на работе никто не звонит. Что, если он действительно исчезнет из её жизни?
Следующие три дня прошли в тревожном ожидании. Галина то и дело хваталась за телефон, набирала номер сына, но не решалась нажать вызов. Тамара заходила каждый вечер, приносила домашнюю еду и рассказывала последние дворовые новости, но даже её общество не спасало от навязчивых мыслей.
А что, если с Максимом что-то случится? Что, если он попал в неприятности, а она не помогает? Материнская любовь боролась с желанием наконец-то пожить для себя.
В четверг вечером сын наконец объявился. Пришёл без звонка, ключи у него остались с тех времён, когда он здесь жил. Галина как раз готовила ужин — гречку с сосисками, скромно и дёшево.
— Привет, мам, — Максим стоял в дверях кухни, выглядел усталым и каким-то потрёпанным. Джинсы измятые, футболка застиранная. — Можно поговорить?
Галина кивнула, выключила газ. Сын сел за стол, она села напротив.
— Мам, понимаешь, я попал в серьёзную ситуацию, — начал он. — Помнишь, я тебе про проект рассказывал? Ну, тот, что с компьютерами связан?
Галина не помнила никакого проекта, но кивнула.
— Короче, мне нужно срочно вложиться. Партнёры ждать не будут. Если не дам денег до понедельника — пролечу мимо большого заработка.
— Сколько? — спросила она, хотя уже догадывалась, что сумма будет неподъёмной.
— Пятьдесят тысяч, — выпалил Максим. — Я понимаю, много. Но это инвестиция в наше будущее, мам. Потом я буду тебя обеспечивать, как положено.
Пятьдесят тысяч. Полторы пенсии. Галина представила, как будет жить следующие два месяца на одной гречке, экономить на лекарствах, ходить пешком вместо автобуса.
— У меня нет таких денег, — тихо сказала она.
Максим наклонился вперёд, посмотрел ей в глаза.
— Как нет? А накопления? А та заначка, что в банке лежит? Мам, ты же не на себя копишь, а на похороны. Какой смысл?
Галина вздрогнула. Действительно, была у неё небольшая сумма на "чёрный день" — тридцать тысяч в срочном вкладе. Откладывала по тысяче-полторы каждый месяц, отказывая себе во многом.
— Это не на похороны, — возразила она. — Это на случай, если заболею. Или квартиру придётся ремонтировать.
— Да ладно, мам! — Максим хлопнул ладонью по столу. — Что с тобой случится? Ты же здоровая как лошадь. А квартиру я сам отремонтирую, когда дела пойдут.
Он встал, начал ходить по маленькой кухне, размахивая руками.
— Ты не понимаешь! Это мой шанс! Единственный шанс наконец-то встать на ноги и жить нормально. А ты из-за каких-то гипотетических болезней готова загубить мою жизнь!
Галина смотрела на сына и вдруг увидела его как будто со стороны. Взрослый мужчина сорока одного года требует денег у пожилой матери-пенсионерки. Угрожает, манипулирует, играет на чувствах. И самое страшное — это стало нормой.
— Нет, — сказала она ровным голосом. — Я не дам тебе эти деньги.
Максим замер посреди кухни, медленно повернулся к ней.
— Что ты сказала?
— Я сказала — нет. Хватит, Максим. Мне шестьдесят девять лет. Я имею право на спокойную старость.
Сын смотрел на неё так, словно видел впервые. В его глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но тут же сменилось привычной агрессией.
— Знаешь что, мать, — он подошёл ближе, нависая над ней. — Я всю жизнь терпел твоё нытьё, твои упрёки, твою заботу удушающую. А теперь, когда мне реально нужна поддержка, ты отказываешь?
Галина поднялась со стула, выпрямила спину. Странно, но страха не было — только усталость. Огромная, накопившаяся за годы усталость от вечных драм, требований, эмоционального шантажа.
— Я тебе дала жизнь, образование, крышу над головой, — сказала она спокойно. — Помогала деньгами, когда ты женился, когда развёлся, когда работу менял. Но я не обязана обеспечивать тебя до конца своих дней.
— Обязана! — взорвался Максим. — Ты моя мать! Это твой долг!
— Мой долг — вырастить тебя человеком. Остальное — твоя ответственность.
Максим стоял, тяжело дыша. Галина видела, как он борется с желанием накричать, ударить, сломать её сопротивление привычными методами.
— Хорошо, — наконец произнёс он холодно. — Хорошо, мать. Будешь жить одна. Не звони, когда станет плохо. Не жди помощи, когда заболеешь. И внука своего можешь забыть — не увидишь больше.
Последние слова ударили больнее всего. Семилетний Артёмка, которого она видела от силы раз в год, единственная радость в её жизни.
Но Галина не сдалась.
— Это твой выбор, Максим. Я буду любить тебя, что бы ни случилось. Но я больше не буду твоей должницей.
Сын развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Галина осталась одна в тишине кухни, где догорала конфорка под забытой кастрюлей.
Она подошла к окну, посмотрела на двор. Максим стоял возле подъезда, говорил по телефону, размахивая свободной рукой. Потом сел в потрёпанную машину и уехал.
Галина долго стояла у окна, пока не стемнело. Внутри была пустота — не горе, не облегчение, а какая-то странная пустота. Как будто закончился долгий, изнурительный спектакль, где она сорок лет играла роль жертвенной матери.
Теперь нужно было учиться жить по-новому. Для себя. И это пугало не меньше, чем радовало.
Прошло два месяца. Галина привыкла к тишине, к отсутствию тревожных звонков, к возможности тратить пенсию на себя. Купила новый халат, записалась к хорошему врачу, даже позволила себе раз в неделю покупать нормальное мясо вместо сосисок.
Тамара одобрительно наблюдала за переменами.
— Помолодела, — говорила она, рассматривая Галину. — И похорошела. А знаешь почему? Потому что перестала себя пожирать изнутри.
Однажды утром в дверь позвонили. Галина открыла и увидела на пороге Максима с девятилетним Артёмкой. Сын выглядел неплохо — постригся, одевался опрятно, даже на лице появилось что-то новое, взрослое.
— Привет, мам, — сказал он негромко. — Можно войти?
Галина кивнула, отступила в сторону. Артём сразу бросился к ней, обнял за ноги.
— Бабушка! А папа сказал, что мы к тебе больше не будем приходить!
— Папа был не прав, — ответила Галина, гладя внука по голове.
Максим стоял в прихожей, мялся. Наконец, решился:
— Я устроился нормально. В автосервис, к Петровичу. Помнишь его? Зарплата неплохая, стабильная. И квартиру снимаю.
— Хорошо, — просто ответила Галина.
— Мам, я... — он запнулся, потом выпалил: — Я понял, что ты была права. Я действительно сел тебе на шею. И хочу... хочу всё исправить.
Галина смотрела на сына и видела в нём что-то новое — не мальчика, которого нужно спасать, а мужчину, который наконец взял ответственность за свою жизнь.
— Это хорошо, Максим. Я рада.
— Можно, я буду приходить? Иногда. С Артёмом. Просто так, не за деньгами.
— Конечно. Ты мой сын. И всегда будешь им.
Они пили чай на кухне, Артём рассказывал про школу, Максим — про работу. Обычный семейный вечер, какими должны быть все вечера. Без драм, претензий и манипуляций.
Когда они уходили, Максим задержался в прихожей.
— Мам, ты знаешь... Спасибо. За то, что не дала мне окончательно опуститься. Если бы ты тогда поддалась, я бы так и остался паразитом.
Галина обняла сына — впервые за долгие годы не из жалости, а из настоящей любви.
— Я всегда в тебя верила, — тихо сказала она. — Просто не знала, как это показать.
Дверь закрылась. Галина вернулась на кухню и вымыла посуду.