Все части здесь
…Через час Тихон сидел за столом, чистый, довольный и уминал похлебку с хлебом, который он привез из деревни Кукушкино.
— Люди есть, Настена, есть, — говорил он, утирая рот. — Слава Господу нашему, — дед перекрестился.
Настенька тоже.
— Другая губерния енто. Про барина нашева слыхом не слыхивали, совсема малэсенький хуторок. Домов десять, не больша. Барина нетуть у их, и слава Господу.
Глава 13
Дед шел и вел коня под уздцы. Ворон был нагружен под завязку. А на веревке — козочка, маленькая, белая, с черной мордочкой, мекнула тонко и протяжно, остановилась.
— Живем, Настенька… — крикнул дед и устало присел на пень.
Настя вскрикнула радостно, заплакала и бросилась к нему, кинулась на шею:
— Дедуся, миленькай, живой, родный мой, любимай, дедуня, уж я ждала тебе! Как ждала! Благодарствую тебе, что вернулси.
Дед, уставший, обросший, пыльный с дороги обнимал девчушку, плакал, не стесняясь:
— Ну будять, будять тебе, ну чаво ж ты, чаво? Живой я, живой. Гля, скульки усего припер! Живем таперича, унуча. Живем. Погоди ж ты, раздавишь яво, — и дед достал из-за пазухи полосатого котенка.
Настя удивленно посмотрела на полосатика.
— Енто Кузьма. Жисть без кошки, она ж не жисть. Знашь ить ты, што кот у мене был? — спросил дед.
Настя чуть равнодушно глянула на кота, подумав, что лучше бы дед привел пса. От него польза. А какая польза от кота?
Будто подтверждая его слова про жизнь, козочка снова замекала.
— От Маньку нама ишо привел. Она окоянныя… из-за ее шибко долго шли. Зараза такая. Упираласи.
Слезы опять покатились у Насти, но уже другие. И в груди что-то разжалось, дышать стало легче.
— Дедушка… ты пришел… — повторяла она. — Ты пришел.
— Не оставлю я тебе, дурочка, никада. Чаво ты, чаво?
Настя погладила козу по спине — та фыркала и топталась на месте, видно, дорога ей тоже была ох как тяжела.
Ворон снова заржал.
— Слухай, Настена, — встрепенулся дед. — А он, поди ж ты, ревнуеть. Погладь и яво тожеть.
Настя поднялась и погладила Ворона по спине, тот с готовностью сложил ей морду на плечо.
— От енто да! Тожеть соскучилси! Глядь.
— Дедусь, — засуетилась девчушка. — Давай у баньку. Очистила я ее совсема. Хорошо тама. А Ворона я покормлю, и Кузьме зайчатинки дам. А Маньку у сарай пока. Тожеть корму задам.
— Давай, давай, — оживился дед. — Да токма я ж не голодный. И хлеб у мене есть, и Маньку доил. С молоком она жеть. Энто мене надобно тебе кормить. Как ты тут?
Настя засмеялась радостно, в желудке разлилась истома, предвкушая хлеб с молоком.
…Через час Тихон сидел за столом, чистый, довольный и уминал похлебку с хлебом, который он привез из деревни Кукушкино.
— Люди есть, Настена, есть, — говорил он, утирая рот. — Слава Господу нашему, — дед перекрестился.
Настенька тоже.
— Другая губерния енто. Про барина нашева слыхом не слыхивали, совсема малэсенький хуторок. Домов десять, не больша. Барина нетуть у их, и слава Господу.
Дед снова перекрестился, Настя, глядя на него, тоже.
— Не близко, унуча, но есть. Скакал я, Настенька, полдни. Местечко тошное, канешна, но живоя. Люди хмурыя, не знай пошто, но не злыя. На монетки, што ты нашла у сундуке, выменял усе, чаво можна — муки мешок, крупы, масла маненько, спички, соли, семян — и фасоли, и тыквы, и редьки. Свекла ишо. Хлеба, Настена, хлеба! А завтре жа огородом надоть занятьси. Ах да! Картохи припер! Чуток сварим, остальноя у землицу. Коза-то, малэсенька, да дойна. Ах я энто жа сказывал ужо. Провизии дал Бог, молочко будеть. Назад ужо не скакал, — продолжал дед, глаза у него слипались.
— Козу ж вести надоть. Два с половиной дня шагал. Ночевал у кромки леса, под сосной. Костерок сложил — с дымом, чтоба волк не подошел к мене, да Маньку не уташил. Она, коза-то, непослушныя. Ох, зараза какая! Лихоманкя вертлявыя! То итить не хотела, то стоять никак. Рветси, мекает, — дед покачал головой. — Намаялси, ох я с ей наматолси. Ну усе, дома. Таперича живем.
Настя засмеялась сквозь слезы:
— Живем, дедуся, живем! Коза таперича есть. Молочко!
Настя слушала деда и чувствовала, как внутри у нее, там, где было темно и страшно, разгорается огонек, дарит тепло. Жить можно. Не просто выживать — а по-настоящему: с огородом, с хлебом, с парным молоком, и даже с котом. А правильно дед кота принес. Это мамка не разрешала в дом. А дед вон позволил. Сидит посередь хаты, сытый, умывается.
Настена вдруг ясно представила: утро, солнце, дед косит траву, Ворон пасется у опушки, козлята скачут, а она сама — босая, в чистом сарафане — несет кувшин молока и радостно смеется. А кот рядом идет — огромный, важный.
Настя так сладко улыбнулась этой картине, что дед удивленно спросил:
— Ты чаво тама сама с собою?
— Жисть нашу вижу, дедусь, — гордо ответила девчушка. — Справныя она будеть, однако.
— Успеем картоху посадить, — сказал Тихон. — Земля тута теплыя, видно, под ложбиной. А ты молодец, Настюша. Я вернулси — а у нас тута, как в дому родном: чисто, прибрано, укусно.
Дед облизал ложку.
— Ах да, унуча. Чай ишо я привез. Немного совсема, и пряники тебе. От так от. Спать хочу — страсть как. Не спал… я… совсема…
— Дедусь, а нога твоя как?
— Забыл про яе. Значица, усе ладно с ей, с ногой-то.
Он замолчал, склонил голову, уснул на ходу.
— Дедусь, давай на кровать, — спохватилась Настя.
Дед дал себя уложить.
Настя же присела на лавку и возблагодарила Бога.
— Господи милосерднай, благодарствую тебе шибко, што деда маво привел домой. Живова да здоровова.
Тепло разливалось в груди, и она вдруг снова вспомнила мамины слова: «Где метла поутру с утра, там беда не заглянет никогда».
Настя перекрестилась и подумала, как хорошо, что она везде навела порядок.
— В следующий раз, как схожу, — пробормотал вдруг Тихон сквозь сон, — корову привяду. Нашел я тама бабку одну, Сказала: дасть коровку нама. Будеть у яе к зиме. Дай Бог бы телочка народиласи. Молитьси надоть… молиси, унуча… за коровку-то.
— Опять уйдешь? — ахнула Настя.
Но дед не услышал и ничего не ответил.
«Ну ничаво, — стала сама себя уговаривать Настенька, — таперича он дорогу-то знат, — шибчее будеть. Ой, нет! Не шибчее. С коровой жеть итить будеть. А што, ежеля и я с им? Ой, нет, как жеть? Хозяйство таперича. Манька… Кузьма…»
Настя посмотрела на котенка, он свернулся клубочком рядом с ней. Она осторожно погладила малыша, тот поднял голову и доверчиво посмотрел на нее: мяукнул.
«Умаялси, бедненькай. Усе умаялиси. Ну ничаво, ничаво, таперича ладно усе будять. Месте легша. Не пропадем таперича. А с коровой-то ужо точно — и молоко, и творог, и масло будеть. Пущай дед идеть за ей. Ладно. А мы тута самя как-нибудь. Голод нас не возьметь, уж таперича».
То, что вчера еще казалось страшным — сегодня слилось в единый звук, который давал покой: где-то потрескивала балка, снаружи ухнул филин, в сенях что-то шуршало.
Девчонка закрыла глаза и впервые за эти дни уснула с уверенностью, что завтра будет светлее, чем вчера.
Ей приснился голубок: он взмахнул крылом и сказал:
— Лето, осень доживете, а там и зиму пройдете. Весной заживете, как надо. Не пусто тут у вас будет — огород зазеленеет, козлята появятся. Все будет. И еще люди будут. И радость будет, и грусть. Ты только держись».
Настя кивнула, голубь испарился.
Татьяна Алимова