Глава 25: «Прощание с отчим домом»
Решение было принято, но атмосфера в доме от этого не стала менее напряженной. Словно кто-то выключил звук, и все движения стали замедленными, приглушенными. Приближался день отъезда, и с каждым часом грусть и тревога сгущались, как туман перед грозой.
Зарина превратилась в воплощение тихой паники. Она целыми днями готовила, стараясь впихнуть в чемодан дочери всю любовь и заботу в виде баночек с аджикой, чурчхелой, сушеными фруктами и лепешками, потому что «в Москве таких не испекут». Она заходила в комнату к Марине и молча гладила ее по голове, по плечу, поправляла уже идеально сложенные вещи, а потом выходила, смахивая украдкой слезу.
Патимат, напротив, впала в молчаливую оппозицию. Она сидела в своей комнате и ворчала, что «девку распускают, добра от этого не жди», но уже без прежней энергии. Она чувствовала, что ее время безвозвратно уходит, и новый мир, который несла с собой Марина, был ей чужд и страшен.
Руслан был единственным, кто сохранял относительное спокойствие. Он даже обрадовался — теперь ему достанется отдельная комната, и он сможет беспрепятственно играть в компьютер ночи напролет. Он снисходительно похлопал сестру по плечу: «Ну, счастливо, аэрофлот». Его безразличие было почти благословением.
Но самым сложным было поведение Арслана. Он словно окаменел. Он почти не разговаривал, отвечал односложно, его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя. Он дал согласие, но его внутренняя борьба была далека от завершения. Гордость за дочь боролась со страхом перед неизвестностью и укоренившимися догматами.
Наконец настал день отъезда. Такси было уже у подъезда. Чемоданы стояли в прихожей. Последние минуты в доме, который был для Марины и крепостью, и тюрьмой, давили на грудь невыносимой тяжестью.
Зарина не могла сдержать слез. Она обнимала дочь, прижимала к себе, шепча на ухо сквозь рыдания: «Пиши… звони… береги себя… кушай хорошо…». Ее слезы были мокрыми и горячими на щеке Марины.
Патимат, к всеобщему удивлению, вышла проводить. Она сунула Марине в руку зажатый рубль — «на счастье» — и пробурчала: «Смотри там, не опозорь нас». В ее глазах читалась не злоба, а смутная тревога и даже капля уважения к смелости внучки.
Руслан пожал ей руку, как мужчина мужчине, и тут же уткнулся в телефон.
Остался Арслан. Он стоял в стороне, пряча руки в карманы своего лучшего пальто. Его лицо было суровым и непроницаемым. Марина подошла к нему, подобрав последние крохи смелости.
— Папа… — начала она.
Он не дал ей договорить. Он резким движением обнял ее, крепко, по-мужски, похлопал по спине и так же резко отпустил. Его объятия были жесткими и быстрыми, но в них была вся невысказанная боль, гордость и прощание.
— Не опозорь наш род, — сказал он хрипло, глядя куда-то мимо нее. — Учись. И… будь осторожна.
Это было все, что он мог позволить себе сказать. Но для Марины этих слов было достаточно. В них было признание. Разрешение. Благословение.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова от подступившего к горлу кома. Она села в такси, помахала рукой в окно родным лицам, которые медпенно уплывали назад — плачущая мать, суровый отец, хмурая бабушка, безразличный брат.
Такси тронулось, выехало со двора и повернуло на улицу, ведущую к выезду из города. Марина не плакала. Она смотрела в заднее стекло, пока знакомые улицы, дома, дворы не скрылись из виду. Сердце разрывалось на части от боли расставания и щемило от предвкушения нового.
Она уезжала. Она сделала это. Она вырвалась.
Дорога до аэропорта прошла в молчании. Арслан сидел на переднем сиденье, неподвижный, как скала. В аэропорту он помог выгрузить багаж, купил ей бутылку воды и сунул в руку плотный конверт с деньгами.
— На… на первое время, — буркнул он, избегая ее взгляда.
И вот она стоит на контрольной точке, за которой — путь на посадку. Она обернулась в последний раз. Арслан стоял по ту сторону барьера, одинокая, мощная фигура в толпе. Он поймал ее взгляд, медленно поднял руку и помахал ей. И в этот последний миг она увидела на его лице не суровость и не гнев, а бесконечную, немую грусть.
Она помахала ему в ответ, развернулась и пошла. Не оглядываясь. Зная, что любая остановка, любой взгляд назад могут сломить ее решимость.
Она поднялась по трапу в самолет, нашла свое место у иллюминатора. И когда самолет оторвался от земли, унося ее в небо, в новую жизнь, по ее лицу наконец потекли слезы. Тихие, горькие и очищающие. Слезы прощания с детством. Со страхом. С прежней собой.
Внизу оставался не просто город. Оставалась часть ее души. Но другая часть, большая и сильная, рвалась вперед — навстречу ветру, облакам и своей судьбе.
Глава 26: «Учеба в Москве»
Москва встретила ее неласково. Осенний холодный дождь, серое небо, оглушающий гул мегаполиса и бесконечные, снующие толпы людей, каждый из которых куда-то спешил и жил своей жизнью, не замечая ее. После размеренной, солнечной Махачкалы это был шок.
Квартира тети Лауры снова стала ее пристанищем. Но на этот раз это был не временный отпуск, а штаб-квартира для подготовки к долгой и трудной войне. Учеба в летном училище оказалась не романтической мечтой, а каторжным трудом.
Группа была почти полностью мужской. Парни, вчерашние школьники, а многие и отслужившие в армии, смотрели на нее с нескрываемым любопытством, скепсисом, а иногда и с откровенной неприязнью. Она была для них чужой — девчонка, да еще и с Кавказа. «Что, готовить не научилась, полы мыть, вот и полетела?» — язвительно бросил как-то один из однокурсников, когда она не справилась с тренажером на первых занятиях.
Преподаватели, в основном бывшие летчики, люди суровые и консервативные, тоже поначалу относились к ней с предубеждением. Ее засыпали сложнейшими вопросами, давали самые трудные задания, будто проверяя на прочность.
Марина стиснула зубы. Она помнила, чего ей стоило оказаться здесь. Помнила лицо отца, его последние слова. Она не могла подвести его. Не могла подвести мать. Не могла подвести саму себя.
Она превратилась в машину по учебе. Подъем в пять утра. Дорога до училища в переполненной маршрутке, уткнувшись в конспекты. Пары, где она ловила каждое слово преподавателей. Библиотека до позднего вечера. Тренажеры, на которых она оставалась после всех, отрабатывая движения до автоматизма, пока у нее не сводило мышцы.
Она почти не видела Москвы. Не ходила по магазинам, не гуляла по паркам. Ее мир сузился до аудиторий, библиотеки и своей комнаты у тети. Она училась не для оценок, а для выживания. Каждый зачет, каждый экзамен был еще одним шагом к заветному диплому, еще одним кирпичиком в стене, отделяющей ее от старой жизни.
Иногда по ночам ей становилось невыносимо тоскливо и страшно. Она звонила матери, и та, прижав трубку к уху где-то в коридоре своего дома, шепотом рассказывала новости: отец переживает, но молчит; бабушка ворчит, но расспрашивает о ней; Руслан все так же играет в игры. Эти разговоры были ее кислородной маской.
Отец ни разу не позвонил. Но иногда Зарина передавала: «Папа спрашивал, как ты. Велел передать, чтобы училась хорошо». И в этих словах Марина слышала его молчаливую поддержку.
Постепенно, медленно, ее упорство начало приносить плоды. Она сдала первую сессию на одни пятерки. Преподаватель по аэродинамике, ветеран с орденами на пиджаке, впервые кивнул ей одобрительно после блестящего ответа: «Неплохо, Арсланова. Вижу, голова на плечах есть».
Однокурсники, видя ее нечеловеческое трудолюбие и блестящие результаты, стали относиться к ней с уважением. Некоторые даже начали обращаться за помощью. Тот самый язвительный парень как-то раз нехотя пробормотал: «Слушай, а ты мне по навигации объясни, а то я ничего не понял».
Она не стала лучшей подругой ни с кем из них. Она держала дистанцию. У нее не было времени на дружбу и тем более на романы. У нее была цель.
Как-то раз Лаура уговорила ее сходить в кино. По дороге назад, в метро, Марина увидела свое отражение в темном стекле вагона. Она увидела худую, серьезную девушку в простой одежде, с уставшим лицом и темными кругами под глазами, но с прямой спиной и твердым взглядом. Она была больше не той испуганной девочкой из дагестанского дома. Она была курсантом. Бойцом.
Она приехала в Москву с мечтой о небе. А обнаружила, что небо достается только тем, кто готов часами, днями, годами тяжело трудиться на земле. И она была готова. Она вспоминала руки матери, красные от горячей воды. Вспоминала усталые глаза отца. Вспоминала свой блокнот с надписью «Москва». И снова садилась за книги.
Ее война еще не была выиграна. Она только начиналась. Но теперь у нее было оружие. Знания. Терпение. И стальная воля, выкованная в горниле родного дома. Она прошла через огонь и воду, и теперь ей предстояло получить свои медные трубы. Одну за другой.