Валентина Ивановна была часовым. Её пост — кресло у окна в гостиной хрущёвки, с идеальным видом на двор, подъезд напротив и балкон третьего этажа. Её оружие — бинокль, купленный когда-то для птиц, а теперь для людей. Её миссия — наблюдение.
Она знала всех.
Кто во сколько приходит, кто выносит мусор, кто с кем здоровается, а кто делает вид, что не заметил.
Но главным сериалом были они — Игорь и Лена из третьего подъезда. Она и не подозревала, что станет свидетельницей измены, которая развернется прямо напротив, в квартире третьего этажа.
Игорь — крепкий, добрый малый, сантехник, нёс жене с работы пакеты с апельсинами, по выходным возился с машиной. Лена — стройная, с чуть грустными глазами, работала в бухгалтерии. У них был сын-подросток, вечно уткнувшийся в телефон.
И была тайна. По средам.
Каждую среду, ровно в половине пятого, когда Игорь был на втором участке, а сын на доп.занятиях, к их подъезду подъезжало такси.
Из него выходил Он. Невысокий, щеголеватый, в очках в тонкой оправе. Он никогда не звонил в домофон. Через минуту на балконе третьего этажа появлялась Лена и махала рукой. Он поднимался. Эта тайна соседей стала главным сериалом в жизни пожилой женщины.
И тогда окна их квартиры оживали.Валентина Ивановна наблюдала за тенями за занавесками, слышала обрывки музыки.Тень Лены, которая, смеясь, прошлась по занавескам. Тень Незнакомца, который обнял её. Иногда доносились обрывки музыки — томный саксофон или скрипка. Точно не Игорева музыка из гаража.
Эта история измены вызывала в соседке смешанные чувства — моральное осуждение и странную щемящую ностальгию по собственной молодости.
Валентина Ивановна закусывала тонкие губы. В её молодости так не изменяли. Изменяли с размахом, с криками, с битьём посуды, с погоней по улице с криками. Это было ясно, честно и по-людски.
А это… это была какая-то тихая, интеллигентская подлость. И от этого ещё гаже.
Но была в этом и другая струна. Щемящая, стыдная. Когда тени в окне сливались в одну, Валентина Ивановна отводила глаза, и по её старческой, высохшей коже пробегал лёгкий, почти забытый трепет. Она вспоминала запах шифера на бараке, где они тайком встречались с её Николаем, пока её мать была в ночную смену. Вспоминала, как пахло потом и махоркой от его гимнастёрки, и как бешено стучало сердце. Это было грубо, голодно, страшно.
А эти двое воровали у жизни легко, изящно и красиво! Как из телевизора.
Она начала ненавидеть Лену по средам и жалеть её в остальные дни. Видела, как та мыла окна, готовила ужин, гладила Игоревы рубашки, старательно, словно пытаясь загладить вину мыльным раствором и паром от борща.
Всё изменилось в тот день, когда Игорь неожиданно вернулся домой среди недели. Валентина Ивановна замерла у окна, понимая, что сейчас последствия измены станут необратимыми. Она увидела, как Игорь подходил к подъезду, и сердце её заколотилось с нехорошей частой дробью.
Валентина Ивановна замерла. Её пальцы судорожно впились в подоконник. Сердце, пошаливая последнее время, заколотилось с нехорошей, частой дробью.
Валентина Ивановна представила, как распахивается дверь. Игорь на пороге. Лена замирает с бокалом вина, который она, наверное, держала в руке. Незнакомец на их диване.
Она смотрела на безмятежный фасад подъезда, за которым должна развернуться катастрофа. Её личная катастрофа. Потому что это был её сериал. Её окно в другую жизнь. И сейчас его захлопывали перед самым носом.
Она замирает у окна, понимая, что сейчас всё раскроется. Она должна решить: позвонить ему и отвлечь, или позволить жизни идти своим чередом.
И тогда её рука сама потянулась к телефону.
Она совершила моральный выбор: позвонила Игорю.
Он снял трубку почти сразу. Голос его был усталым.
—Алё?
Она не знала, что сказать. Просто дышала в трубку.
— Кто это? — уже настороженно спросил он.
— Валентина Ивановна, с первого подъезда, — просипела она. — Извините, Игорь… У меня… С краном беда. Срочно, скорее! В кухне хлещет. Я не знаю, что делать… Вы же сантехник…
Она слышала, как он тяжело вздыхает.
— Сейчас, бабушка, приду. Подождите пять минут.
Она бросила трубку и отшатнулась к окну.
Он развернулся и, шаркая ногами, побрёл к её подъезду. Он не обернулся. Не посмотрел наверх. Он просто шёл, чтобы починить чужой кран.
А в окне на третьем этаже тень чужого мужчины отделилась от тени Лены и быстро, быстро задвигалась, собирая вещи, пиджак, торопясь к выходу.
Валентина Ивановна отползла от окна и упала в кресло. В ушах шумело. Она не геройствовала. Она не спасала чей-то брак. Она поступила подло: лишила Игоря его правды. Она продлила ложь Лены и дала сбежать тому щеголю.
Она просто не смогла стать свидетельницей того, как рухнет этот хрупкий, ненастоящий, но всё-таки мир, за которым она наблюдала все эти месяцы. Её личный театр.
На кухне капал кран. Он и правда тек, но совсем чуть-чуть. Она слышала, как хлопнула дверь подъезда напротив. Спасённая Лена выдыхала. Слышала, как тяжело ступает на лестнице Игорь, идущий чинить то, что можно починить.
А завтра будет четверг. Потом пятница. Потом ещё одна неделя. И она снова будет сидеть у окна. Но теперь она будет знать, что она не просто наблюдатель. Она — соучастница.