«Хорошего урожая много не бывает.»
© Тесть
Глава 1. Идиллия, вывернутая наизнанку
«Отдых — это перемена вида деятельности.»
© К. Д. Ушинский
Дача - как много в этом слове для сердца русского слилось! Слилось, брызнуло и застыло комом засохшей земли на бампере машины, везущей тебя из города в ад, который ты сам для себя выбрал и за который ты еще и платишь. Нет, дача – это не обещание шашлыков и гамака. Это — добровольная каторга. Героический, но абсолютно бессмысленный труд на ниве борьбы с природой, которая, в свою очередь, с упрямством маньяка пытается вернуть своё законное пространство, захваченное твоим предками.
«Поехать на дачу» — это звучит так же невинно, как «сходить на легкую прогулку». А на деле оказывается сталинской стройкой, где ты сам себе и прораб, и зэк, и охранник, который не дает себе сбежать. Это не отдых. Отдых — это когда ты лежишь на диване и смотришь сериал про людей, которые тяжело работают. А «отдых на даче» — это когда ты тяжело работаешь, представляя, как кто-то другой лежит на диване и смотрит на тебя через спутник.
Восьмичасовой рабочий день в офисе? Ха, детский сад. Там есть кофе-брейк, соцпакет и трудовой кодекс. Здесь же — ты заключил контракт с солнцем, комарами и своим же перфекционизмом. Твой личный показатель эффективности работы — вырвать с корнем все сорняки на участке в шесть соток до того, как те, что ты выполол утром, отрастут снова к вечеру. Это Сизифов труд, но Сизиф хотя бы не платил за свой камень налог на имущество и не слушал советы соседа дяди Васи о том, как правильно подвязывать помидоры.
Любовь к «своему, с грядочки» — это диагноз. Острая форма мазохизма, при которой человек добровольно меняет мягкий диван на жесткую тяпку, а Netflix — на многосерийный садовый триллер под названием «Война с сорняками, сезон 5, серия 12: Медведка наносит ответный удар». Мы убеждаем себя, что это “свое”, а значит — в разы вкуснее и полезнее магазинного, что труд на земле — это «отдых для души», а не прострелы в спине, что мы делаем это ради процесса, а не ради сомнительного результата, который проще и дешевле купить. Это красивая, выстраданная ложь, которую мы рассказываем друг другу и, что страшнее, самим себе, чтобы оправдать титанические усилия, вложенные в три кривых огурца и ведро картошки.
Мы знаем, что проще и дешевле купить всё на рынке. Но нет. Где-то в глубине души сидит этот первобытный агроном, этот крепостной дух, который хрипит: «Свое! Надо свое!». И мы идем на поводу у этого призрака, кладя свои выходные, свои деньги и свои поясницы на алтарь призрачной, навязанной кем-то идеи о «единении с землёй».
Единение с землёй заключается в том, что ты на четвереньках, с болью в спине, выковыриваешь из грядки одуванчики, а земля в ответ забрасывает пылью, кусает комарами и намекает, что твоё место — в бетонной коробке мегаполиса, а не в её священных владениях. Сельское хозяйство — это бесспорно важно и нужно, когда им занимаются трактора и комбайны. А когда им занимается горожанин с лопатой из «Леруа Мерлен» — это просто дорогая, изматывающая игрушка. Способ наказать себя за сидячий образ жизни, выбрав наказание похуже — образ жизни на корточках.
И самое ужасное, что мы это делаем снова и снова. Потому что иначе рухнет эта хлипкая, выстраданная конструкция под названием «я могу это сам».
Часть 2. Детство, опалённое сельским хозяйством
«Пейте, дети, молоко — будете здоровы!»
© Советская пропаганда
Моя личная травма созревала во мне, как та самая картошка в мешке — медленно, неотвратимо и в полной темноте. Родители, озабоченные тем, чтобы их чадо не выросло хилым городским сусликом, на всё лето ссылали меня к бабушке. «Отдохнёшь, — говорили они, с легким придыханием, — на свежем воздухе!». Они имели в виду воздух, свежесть которого была наполнена запахом навоза и детской безысходности.
Бабушка была ангелом. Ангелом с двумя гигантскими огородами, садом, требовавшим неусыпной заботы, и механической колонкой, качая которую, я познавал всю глубину ньютоновской механики и собственной никчёмности, так как каждый раз мне приходилось налегать на нее всем своим весом. Эта колонка стала моим первым экзистенциальным кризисом: железная, непоколебимая, она требовала от меня сил, которых у меня не было, и давала взамен воду, которая мне была не особо-то и нужна. Я ненавидел её лязг, её скрип и капли, что всегда стекали по руке, напоминая о тщетности усилий.
Но венцом моих персональных кошмаров была корова, точнее продукт, который она производила. Так как целью моего пребывания «в гостях у бабушки» было «поправить здоровье», после каждой дойки мне вручалась литровая банка тёплого, парного молока. Тёплого! Я умолял о холодильнике, о кусочке льда, о пощаде. В ответ звучал железный аргумент: «Ребёнку холодное нельзя! Полезные свойства уйдут!». Я выпивал этот белёсый эликсир ненависти, чувствуя, как во мне умирает что-то важное, а вокруг танцуют веселые и задорные коровы из мультфильма и напевают: «Пейте, дети, молоко! Будете здоровы!».
Еще была трава, много травы, очень много. Сенокос! Бесконечные, пропахшие пылью и тоской дни, проведённые с вилами в руках. Я стоял посреди поля, весь в сене, и мечтал сбежать к своим друзьям, которые катались на велосипедах или купались в озере. Я молил о дожде, как язычник об урожае, потому что дождь – это спасение от любых работ и под дождем можно было гулять абсолютно беззаботно.
Каждый не дождливый день «на отдыхе» был лотереей: угадай, куда сегодня потащит бабушка приносить себя в жертву урожаю? Полоть картошку, собирая блестящих, словно лакированных, колорадских жуков, которых я мысленно наделял злобным интеллектом и ненавистью лично ко мне? Или таки на сенокос, где главным врагом становился не столько объём работы, сколько её полная, абсолютная, философская бессмысленность? Ты переворачиваешь это сено, чтобы оно просохло, потом сгребаешь, потом везёшь, потом складываешь — и всё для того, чтобы через полгода корова превратила его в то самое молоко, которое мне придется пить. Замкнутый круг. Адский круговорот природы в отдельно взятой деревне.
Теперь, озираясь назад, я понимаю, что бабушка не была тираном. Она была продуктом своей эпохи — женщиной, выкованной из стали и прагматизма, для которой земля была не хобби, а условием выживания. Её любовь выражалась не в поцелуях, а в полной тарелке еды, выращенной своими руками. Её забота заключалась в том, чтобы я был сыт, здоров и приучен к труду. Она, пережившая голод и разруху, искренне верила, что умение вскапывать грядку и доить корову куда полезнее для жизни, чем все мои городские книжки и увлечения. Она готовила меня к жизни, которую знала — к жизни, где нужно бороться за каждый кусок хлеба, где ты зависишь от урожая и погоды, где твои руки являются главным инструментом выживания. Ирония судьбы в том, что она своим трудом и любовью сделала всё возможное, чтобы я мог жить в мире, где всё это уже не нужно. Она, сама того не желая, подарила мне мечту — мечту о жизни, в которой не нужно пить тёплое молоко и полоть грядки. И за это я ей бесконечно благодарен. Но тогда, в одиннадцать лет, я видел только вечную каторгу и абсолютно не понимал, зачем всё это нужно, если в городе есть магазин и молоко в пакетах, которое всегда холодное.
Все это воспитало во мне стойкую, выжженную в душе любовь к земле. А от любви до чёрной, как перегной, ненависти — один неверный шаг, который я и сделал, попытавшись однажды сбежать к озеру. Меня вернули, как беглого каторжанина, и в наказание заставили полоть грядки и собирать колорадских жуков. С тех пор я на инстинктивном уровне ненавижу грядки и тех самых колорадских жуков, которые, как мне до сих пор кажется, смотрят на меня с немым укором за все те годы, что я их травил, давил и сбрасывал в банку с керосином.
Не забудьте подписаться на канал. Подписчики и лайки - лучший мотиватор продолжать творить!
Продолжение следует...