Несколько лет назад в избушке произошла настоящая технологическая революция — провели стационарный телефон. Тянули провод через тайгу, через реки, чтобы у Агафьи появилась возможность в любой момент связаться с «Большой землёй».
Не для болтовни, нет. Для экстренного случая: если заболела сильно, если пожар, если медведь совсем обнаглел.
Этот чёрный аппарат на стене — её нить к спасению, самый важный технологический артефакт в доме, лишённом даже электричества. Провод к нему тянули через реки и горы, специально для неё, как когда-то тянули золотые нити к тронам королей. Только её трон — это простая табуретка у бревенчатой стены.
Пользоваться им — целый ритуал. Агафья не снимает трубку просто так, чтобы «поболтать». Для этого есть веские, выверенные жизнью причины.
Обычно звонят ей. Резкий, пронзительный трезвон, разрывающий таёжную тишину, сначала заставляет её вздрогнуть. Она откладывает в сторону лукошко с картошкой, вытирает руки о фартук и неспешно подходит.
Она знает всех, кто может звонить: работник заповедника Сергей, священник отец Владимир из старообрядческой общины, иногда — чиновник из краевого министерства по имени Александр Иванович.
Она снимает тяжёлую трубку, подносит к уху.
— Алё? — говорит её голос, непривычно громкий в маленькой горнице, потому что говорят в трубе всегда громко, так кажется надёжнее.
— Агафья Карповна, здравствуйте! Это Сергей из заповедника. Как ваши дела? Как погода у вас? Медведи не беспокоят?
Она слушает, кивая в пустоту, будто собеседник видит её.
—Да ничего, живём потихоньку. Погода ноне дождливая, грибы пошли. С медведями справляемся, ракетами пугаем. Спаси Христос, что спросили.
— Вертолёт наш на следующей неделе планирует к вам подойти. Что передать? Муку, соль, может, лекарства какие нужны?
Агафья на секунду задумывается, её взгляд скользит по полкам, мысленно проверяя запасы.
—Муки мешок, да соли. Мыла хозяйственного. Ещё, смотри, гвоздей бы крупных, да топор точить... Ось у телеги тоже поскрипывает, гляньте мужики, коли будут.
— Запишем всё, Агафья Карповна. Держитесь там. Крепитесь.
— Ладно. Прощай.
Она не говорит «пока» или «до свидания».
Её прощание — это всегда короткое, старообрядческое «прощай», означающее и «будь здоров», и «прости меня», и «прощаемся до следующего раза».
Но бывают дни, когда инициатива исходит от неё. Это случается редко и всегда означает нечто серьёзное. Она подходит к аппарату, её натруженный палец с шершавой кожей медленно, с усилием вращает диск набора номера. Она помнит наизусть всего три-четыре номера. Каждый щелчок диска — громкий, решительный, как выстрел.
Трр... трр... — слушает гудки в трубке, нервно переминаясь с ноги на ногу.
— Алё? Приёмная заповедника, слушаю вас.
— Это Лыкова. — говорит она, опуская всякие «здравствуйте». — Говорить с кем по делу. У меня тут дело.
— Агафья Карповна? Что случилось? Всё в порядке?
— Козу медведь задрал. Ночью. В загоне. — голос её сухой, без эмоций, просто констатация тяжелого хозяйственного урона.
— Вторую еле отбили. Теперь боюсь. Ракет мало осталось. Мож, мужиков каких прислать, чтоб ограду поправили, крепче сделали?
Или другой, самый страшный звонок, который она делала пару раз в жизни:
—Это Лыкова. Мне бы доктора. Ноги опухли, не встать. И температура. Жар.
В такие минуты её голос, обычно твёрдый и ровный, может дрогнуть, выдав немыслимое для этой железной женщины — беспомощь.
И тогда в её избушке, помимо голосов из трубки, появляются голоса десятков людей на том конце провода, организующих помощь, высылающих вертолёт, спасающих последнюю отшельницу, потому что она стала таким же достоянием, как тайга вокруг, и её потеря будет невосполнима.
Повесив трубку, она ещё какое-то время сидит на табуретке, глядя в пустоту. Эфирный разговор с «Большой землёй» всегда немного выбивает её из колеи, это как глубоководной рыбе ненадолго показаться на поверхность.
Она вдруг снова ощущает весь свой возраст, всю тяжесть одиночества и весь груз ответственности за свой малый мир.
Потом она встаёт, поправляет платок и идёт доделывать прерванную работу — доить оставшуюся козу, подкладывать дрова в печь.
Жизнь на заимке не терпит пауз. Но телефон на стене молчаливо напоминает: ты не одна. И это, возможно, главное, что дала ей цивилизация, против воли которой она живёт.