После ужина немного поработал, поговорил с Димой. Вот уж кто у нас не заморачивается проблемами ностальгии. Живет здесь и сейчас. Опять в клуб собирается. Мне б его характер.
Долго не мог уснуть, воспоминания точно накрыли с головой как тяжелые грозовые облака. И надо выходить из этого грозового района, но я как суицидник тянул ручки на себя и врезался в самую огромную тучу.
Не понял как уснул. Что-то снилось, но не вспомню, какие-то отрывки, как старом фильме, который обрывается без конца, потому что пленка уже затерта до дыр.
Проснулся, и в глаза ударило солнце. День сегодня обещал быть теплым и ясным. Быстро собрался, перекусил в ресторане, узнал на ресепшене где можно купить цветы. Через полчаса в номер постучали, две корзины с цветами- сирень и гвоздики с каллами. Достал из чемодана конфеты мамины любимые, папе конь-як и в путь. Ехать через весь город, за одно и посмотрю изменения, новостройки.
Городское кладбище располагалось рядом с сосновым лесом. Высокие сосны, как молчаливые охранники, оберегали вечный покой"жителей" этого печального места.
Пока ехал, вдруг набежали тучки, и пошел дождь. Короткий, весенний.
Подъехал к большим воротам центрального входа. Здесь уже стояли две машины. Такие же ранние"гости"как и я приехали к родным. Взял цветы, гостинцы и направился по центральной аллее к двадцать седьмому участку.
Здесь и воздух был другим. Ни городским, ни домашним. Он был напоен апрельской сыростью, сладковатой прелью прошлогодней хвои и тонким, едва уловимым запахом воска от угасших свечей. После Пасхи кладбище выглядело как грандиозный, но уже покинутый пир. Повсюду, на могилах, алели и желтели пятна увядающих цветов — искусственных и настоящих. Яркие ленточки, платки и полотенца,развешанные на крестах и оградках, поникли под тяжестью налетевшего дождя и потеряли свой праздничный задор. Они теперь были просто влажными, печальными тряпочками. Я шел по дорожкам к своим, к моим самым родным людям, и под ногами хрустел песок, смешанный с хвоей. Сосны стояли молчаливыми, темными стражами по обеим сторонам. Их ветви, еще голые внизу, с тихим шепотом качались на ветру. Этот шепот он помнил с детства — вечный, убаюкивающий и равнодушный ко всему. Соснам было все равно, кто пришел, кто ушел, кто плачет у холодного камня. Они просто стояли, упираясь в низкое, промозглое небо, и их спокойствие было почти издевкой.
На душе опять была странная, знакомая пустота. Острая боль первых лет притупилась, сменившись на то, что он мог назвать только словом «присутствующее отсутствие». Он не чувствовал здесь родителей. Не ощущал их душ, не ждал знака. Он чувствовал лишь леденящую, неоспоримую правду камня. Даты. Имена. Две жизни, уместившиеся в две строчки.
Я быстро нашел их могилу. Хотя за три года отсутствия здесь тоже многое изменилось. Пластиковые цветы в стакане, подаренные кем-то на Пасху, уже покрылись пылью и поблекли, цветы в больших мраморных вазах уже подвяли. За могилой ухаживал регулярно нанятый мной человек. Пасхальное яйцо, оставленное на мраморной плите, выглядело сиротливо и неуместно. Символ жизни — на месте смерти.
Я прикоснулся ладонью к холодному камню. Шершавая поверхность и тишина. Такая оглушительная, что в ушах начинало звенеть. На меня смотрели улыбающиеся папа и мама. Они словно ждали и рады моему приезду.
- Здравствуйте, мои родные!- провел ладонью по фото. Я специально сделал одно надгробие, один памятник. Потому что...они жили, словно птица с крылььями-одно мама, другое-папа, и ушли в один день, в один миг. Переносицу и горло сдавило.Я ждал, что вот-вот хлынут слезы, но они задержались, придет то самое пронзительное горе, которое выворачивает душу наизнанку. Но не пришло. Вместо этого пришло в очередной раз тяжелое, взрослое понимание. Понимание того, что я теперь — один. Что звено, связывавшее с прошлым, с корнями, оборвано. Я стал тем, на кого смотрят снизу вверх, а не тем, кто смотрит снизу вверх.
Поправил стакан с цветами, смахнул с плиты влажные иголки, убрал из ваз старые цветы и поставил туда свежие. Маме сирень, она ее очень любила, отцу гвоздики и каллы. Положил конфеты, сигареты, плеснул в принесенный стакан спирт, кусочком хлеба накрыл, присел на скамейку.
Мой мысленный длинный диалог ...рассказал как живу, чего достиг...
- Пап, прости! Я не смог!- очередное извинение за...я не стал летчиком, не смог продолжить дело отца.- Мам, ем регулярно, тепло одеваюсь, девочек не обижаю. И...Внуки. не обещаю, но постараюсь. А если честно...мне вас очень нехватает. Если б мог...все б отдал...не хватило б, занял. Если б я мог...Я многое могу, а вот этого... Простите!
Смотрел на фото и такой мелкой казалась моя жизнь! Все куда-то спешу, бегу, работаю. Для чего? Ведь от себя не убежать, и пустоту не заполнить счетом в банке. Но работа отвлекает. Иначе б давно стал постоянным клиентом палаты номер шесть.
Сколько я так сидел, не знаю. Уже солнце подсушило капли на памятнике и плите, значит долго. Еще раз провел ладонью по фотографии, прощаясь, постоял немного и пошел к машине.
Шел не оглядываясь, унося с собой чувство — чувство вечного, безмолвного" пира" после окончания праздника. "Пира", на котором он был единственным, еще живым, гостем. А сзади, в сосновом шепоте, уже стирались следы его недавнего присутствия.
Взгляд вырвал из тишины женскую фигуру в черном. Трудно определить ее возраст. На ней все черное, бесформенное. Она как ворона из страшной сказки казалась, сидела неподвижно, как памятник напротив нее. Я не знаю почему, но мне захотелось подойти и угостить женщину конфетами.
- Здравствуйте! Вот. Помяните моих родителей.- протянул пакет с конфетами. Женщина повернулась, мы встретились взглядами и оба замерли.
- Царствие небесное рабам божьим Андрею и Полине.- перекрестилась и взяла пакет. А я взглянул на памятник. " Веснина Татьяна Ивановна. Веснин Александр Сергеевич" и даты.
- Мои соболезнования!
- Спасибо!- отвернулась от меня женщина и замерла, словно погрузилась в транс. Я постоял немного и пошел к выходу.