Часть 1. Вознесение Атенаис
После ухода Луизы де Лавальер в монастырь Версаль будто вздохнул свободнее. Скучная тень с молитвенником ушла — и коридоры снова зашептались в предвкушении.
И вот она появилась — Атенаис де Рошешуар, маркиза де Монтеспан.
Красавица? Несомненно. Умна? Больше, чем следовало бы даме. Дерзка? До скандала.
На первом же балу она осмелилась поправить министра финансов Кольбера.
— «Государь, вы снова заговорили о налогах? Ах, как скучно. Лучше бы придумали новый налог на плохие прически — дворец бы озолотился!»
Зал захохотал, сам Людовик согнулся от смеха, а Кольбер побагровел, словно его обложили этим самым налогом. Так Атенаис за пять секунд сделала то, на что Луиза не решилась бы и за пять лет: поставила весь двор к её ногам.
Она умела входить в зал так, что шёлковые юбки соперниц смущённо шелестели, а веера раскрывались с нервным треском. Её платья стоили столько, что можно было бы накормить половину Парижа, но кого это волновало? Версаль хотел блеска — и блеск получил.
— «Вы не боитесь затмить королеву?» — как-то язвительно бросила одна графиня.
— «Затмить?» — Атенаис улыбнулась так, будто ей предлагали скушать ещё один пирожок. — «Я лишь помогаю её величеству сиять ярче. Рядом со мной любая женщина — королева».
Людовик расхохотался. А все дамы возненавидели её ещё больше.
И вот она уже хозяйка королевского сердца: подаренные дворцы, реки бриллиантов, целый выводок детей, которые росли в королевских покоях.
Казалось бы — сказка. Но если приглядеться внимательнее, на её золотом фасаде проступали первые трещины.
— «Сколько ещё казна выдержит эти платья?» — ворчали одни.
— «Её дерзость сильнее, чем королевский указ» — шипели другие.
Но что им оставалось? Пока король смеялся вместе с Атенаис, весь Версаль смеялся вместе с ним.
Часть 2. Первые слухи
Версаль не нуждался в газетах: новости распространялись быстрее ветра - по шелесту юбок и щелчку вееров. Стоило Атенаис подняться слишком высоко, как коридоры начали дышать пересудами.
— «Вы заметили, мадам, её карета часто останавливается у дома Ла Вуазен?» — шепнула маркиза де Со, поднося к носу кружевной платок, будто там был яд.
— «Да ну! Может, гадалка теперь делает модные духи?» — прыснула соседка, но глаза у неё загорелись от предвкушения.
Слухи множились, как мыши на кухне. Сначала говорили про любовные зелья: мол, Атенаис капает королю в вино настой на редких травах, и оттого он не видит вокруг никого, кроме неё. Потом добавили детали: тайные порошки, кровь петуха, молитвы в полночь.
— «Скажите, миледи, если бы не колдовство, разве смогла бы она удержать короля столько лет?»
— «Милочка, я бы удержала его простым жарким из фазана! Но, увы, фазан нынче не в моде».
Пока Версаль пересчитывал чужие грехи, Атенаис вела себя так, будто слухи были лишь комариным жужжанием. Она входила в покои гордо, в платьях цвета заката, с жемчугом, на который можно было бы купить полроты мушкетёров, вместе с конями.
Её смех звенел, но теперь — громче обычного, как звон бокалов на шумном пиру. Словно она пыталась перекричать шёпот за спиной.
А за её спиной действительно шептались:
— «Она ведь даже детей своих устроила при дворе — скоро всё государство будет её родней!»
— «Да что дети… Говорят, она сама указывает министрам, кому давать должности!»
Версаль любил Атенаис, но ещё больше он любил её ненавидеть.
И чем громче блестела её звезда, тем слаще были разговоры о том, что её свет подпитан вовсе не солнцем, а чем-то куда более мрачным.
Часть 3. Разгар дела о ядах
Версаль никогда не молчал. Даже ночью, когда свечи в зеркальной галерее гасли и коридоры погружались в темноту, можно было уловить перешёптывания за дверями. Но в тот год шёпот был особенным — с привкусом дыма и страха.
Париж гудел, как улей, потревоженный палкой. Арестовывали гадалок, алхимиков, «целительниц», которые, помимо зелий от зубной боли, предлагали порошки «от мужа, который надоел». Народ с любопытством толпился у тюрем, надеясь услышать хоть слово из признаний.
— «Вы слышали? Говорят, мадам Ла Вуазен устроила целую фабрику ядов! Там и мышьяк, и настои, и свечи с кровью!»
— «Ах, сударыня, не преувеличивайте… хотя свечи с кровью звучат куда изысканнее, чем свечи с лавандой».
И среди всех этих страшных рассказов снова и снова всплывало имя, от которого у придворных дам подкашивались коленки: мадам де Монтеспан.
Кто-то говорил, что её видели у дверей Ла Вуазен. Кто-то уверял, что именно для Атенаис совершались «чёрные мессы» — с младенческими останками, с кровью животных, с кощунственными молитвами. Никто не мог доказать, но все с упоением пересказывали.
— «Представляете? Она держала свечу во время мессы!»
— «Ну разумеется. Её руки привыкли держать только свечи и бриллианты».
Атенаис, казалось, не замечала. Она выходила в залы с той же гордой осанкой, в платьях, расшитых так, что даже министр финансов Кольбер нервно считал в уме, сколько это обошлось казне. Её смех звенел, но теперь в нём было что-то настойчивое, даже резкое, словно она пыталась заглушить хор пересудов за спиной.
И пересуды были ядовиты.
— «Ах, сударыня, если бы её сердце было столь же чисто, как её жемчуг…»
— «Чисто? Вы видели её ожерелье? Этими камнями можно вымостить дорогу от Версаля до Парижа!»
Мужчины обсуждали дело о ядах не меньше женщин — только делали это под видом политики.
— «Следствие ведёт лейтенант полиции Ла Реньи. С каждым допросом имена становятся громче».
— «Громче некуда, мой друг. Если заговорят ещё громче, мы услышим имя самой королевы».
Но говорили все про одно и то же: слишком уж часто в протоколах упоминали женщину, «высокую и красивую, из двора». И всем было ясно, кого имеют в виду.
Король хранил молчание. На публике он не позволял никому косо взглянуть на Атенаис. Но внимательный придворный заметил бы, как иногда Людовик подолгу смотрел на неё с выражением, в котором сквозило что-то новое. Не только любовь. Не только раздражение. Но и усталость.
Версаль обожал скандалы. Для дам это было лучше оперы: «Монтеспан — ведьма!» — «Нет, клевета!» — «Ах, но какая сладкая клевета!»
И чем сильнее король пытался защитить свою фаворитку молчанием, тем настойчивее все остальные наслаждались её падением.
Сцена: будуар у зеркальной стены
Будуар пах пудрой, мускусом и горячим шоколадом. Три дамы устроились у ширм, как актрисы за кулисами:
маркиза де Со — сухая, как шпилька в причёске;
графиня де Л. — с намёком на благочестие и вечным выражением «я-то знаю»;
мадемуазель де Ф. — молодая, любопытная, опасно впечатлительная.
Служанка принесла блюдо миндальных печений — и задержалась у двери: у хорошей сплетни всегда много ушей.
— Сударыни, — лениво потянулась де Со, — вчера видела её величество… нет, не королеву — вторую, блестящую. На Атенаис был такой турнюр, будто она прячет там королевскую печать.
— Или улики, — кротко подала голос графиня де Л., складывая руки, — у Ла Вуазен в лавке не турнюры покупают.
— Ах! Вы правда были у Ла Вуазен? — вздрогнула мадемуазель де Ф., едва не уронив чашку.
— Дитя, — вздохнула де Со, — я бывала в таких местах, где ваша невинность умрёт от скуки раньше, чем от ужаса.
Графиня де Л. пригубила шоколад:
— Говорят, в протоколах снова описана «высокая дама из двора». Высокая, остроумная и очень… дорогая для казны.
— Высокая? — оживилась де Со. — Тогда это я. Запишите: «высокая, остроумная, дорогая для казны и бесконечно привлекательная».
— Увы, дорогая маркиза, вы слишком остроумны, чтобы верить в мессы, и недостаточно богаты, чтобы их оплачивать, — мягко усмехнулась графиня.
Мадемуазель де Ф. шёпотом:
— Правда ли, что на алтаре…
— Довольно, — оборвала де Со. — Если бы всё это было правдой, у нас в Версале не осталось бы ни одного петуха. Хотя, признаться, некоторые кавалеры давно не подают признаков жизни.
Смех прошёлся, как рябь по шелку. Графиня наклонилась ближе:
— Но ведь что-то есть, маркиза. Слишком уж долго король смеялся её шуткам. Остроумие, красота — это прекрасно. Но откуда такая выносливость чувства?
— Из тщеславия, — отрезала де Со. — У королей та же слабость, что у детей: им нравится то, что блестит. Атенаис блестит лучше всех.
— И всё же, — графиня понизила голос, — следствие идёт. Количество имен увеличивается, как цены на кружево. Если в списках окажется…
— То списки сгорят раньше, чем их прочтут, — пожала плечом де Со. — У Франции слишком много врагов, чтобы прибавлять ещё и любимую женщину короля.
Служанка невольно ахнула, уронив щипчики для сахара.
— Что там? — метнула взгляд графиня.
— Прошу прощения, мадам… просто вспомнила: у портнихи обсуждали новые сапфиры мадам де Монтеспан. Камни такие тяжёлые, что шея у честной женщины бы не выдержала.
— К счастью, на шею честной женщины их и не надевают, — хмыкнула де Со.
Мадемуазель де Ф. робко:
— А если всё это — клевета? Ведь Ла Вуазен говорит, что ей угодно…
— Дитя, в Версале клевета — это домашний хлеб, — графиня поправила чепец. — Её подают к завтраку, к обеду и непременно к ужину с горячим шоколадом.
— Но король? — не унималась девушка. — Разве он не видит?
— Видит, — неожиданно серьёзно произнесла де Со. — Только у королей странная близорукость: они первым делом перестают различать тех, кто старше трёх лет и молится, а потом — тех, кто смеётся громче всех.
— Вы про мадам д’Обинье? — оживилась графиня. — Говорят, благочестива, как воскресенье.
— И полезна, как понедельник, — сухо ответила де Со. — Королю надоело веселиться. Теперь ему хочется быть добродетельным с удобной женщиной под боком.
В уголке будуара две камеристки обменялись взглядами. Одна прошептала другой:
— Если добродетель войдёт в моду, нам что — подолы укорачивать или молитвы удлинять?
— Удлинять, конечно. Их дешевле гладить, — ответила вторая и унесла пустое блюдо.
Графиня де Л. поставила чашку:
— Когда начнутся казни, все вдруг станут примерными. Вчера клялись модой на чары, завтра примутся за моду на покаяние.
— Версаль всегда в тренде, — кивнула де Со. — Сегодня — сапфиры, завтра — псалмы. Послезавтра носим чепцы «а-ля невиновность» и смотрим на Атенаис, как на вчерашний календарь.
Мадемуазель де Ф. тихо:
— А она? Что будет с ней?
Маркиза де Со взяла щипчики, поймала последний кусочек сахара и, не спеша, опустила в чашку:
— С ней будет ровно то, что всегда бывает с огнём: сначала все греются, потом все ищут, на кого свалить пожар.
— Жестоко.
— Нет, дитя. Удобно, — сказала графиня. — Жестокость у нас держат для провинциалов, а для фавориток — правила приличия.
За окнами ударили копыта — мимо проскакала королевская охота. Дамы будто по команде поднялись, словно проверяя, кто как держит осанку при слове «король». Служанка распахнула створку, и в комнату ворвался свежий воздух с запахом мокрых листьев.
— Пойдёмте, сударыни, — подвела итог де Со. — Надо занять места. Когда падают звёзды, лучше стоять поближе — свет на лице красивее.
— И я увереннее попаду в кулуары истории, — добавила графиня, поправляя ленты.
— А я… я возьму с собой платок, — шепнула мадемуазель де Ф. — Вдруг придётся плакать.
— Возьмите два, — улыбнулась де Со. — Один — чтобы вытереть слёзы, другой — чтобы прикрыть улыбку.
Они вышли, оставив будуар пахнуть миндалем и непроизнесёнными признаниями.
Часть 4. Падение
Утро начиналось, как всегда, с горячего шоколада, которого Атенаис просила «чуть гуще, чем разговоры о моей душе». Камеристка держала кувшин обеими руками, чтобы не расплескать ни капли — не из страха, из суеверия: «Если пролить — день пойдёт вкривь». Лакей нес шкатулку с новыми лентами. Парикмахер стоял на цыпочках, как жрец у алтаря, и спрашивал:
— Мадам желают локон «а-ля жара августа» или «а-ля осень, но держусь»?
— Сделайте «а-ля осень, но держусь», — зевнула Атенаис. — И припудрите мою репутацию, если у вас, конечно, найдётся такая пудра.
В дверь постучали. Письмо с печатью. «Его Величество задержится на молитве. Затем — к детям. Затем — заседание». Внизу каллиграфическое: «мадам Скаррон просит не беспокоить мальчиков».
— Мадам Скаррон просит… — повторила Атенаис и поставила чашку слишком аккуратно, чтобы это было естественно. — Передайте мадам Скаррон, что мальчики мои привыкли к шуму. Их отец — король Франции, а не монастырский звонарь.
День потек вязко, как густой шоколад. И в каждом часе — щепотка холода. На прогулке по Марсовой аллее охотничьи собаки лаяли, но, казалось, лаят на кого-то другого. Слуги шептались не прячась. Вечером, когда Атенаис вошла в зеркальную галерею, зеркала, как назло, отразили пустой кусок пола рядом с королём.
Людовик в последнее время любил комнаты, где пахло чернилами и воском, а не амброй и мускусом. Там мадам Скаррон — та самая, что ещё вчера казалась просто вдовой поэта, — читала детям псалмы спокойным голосом, от которого зал успокаивался, как пруд без ветра.
— Видите, Ваше Величество, девочка наконец перестала путать «милость» и «милость к падшим», — сказала Скаррон тихо.
— Похвально, — отозвался король, и это «похвально» звучало довольством не только ребёнком.
— Скажите, мадам, — не выдержал один придворный и рискнул шуткой, — это новый жанр развлечений? «Комедия благочестия»?
— Это старая трагедия здравого смысла, — ответила мадам Скаррон, не поднимая глаз.
Где-то в сторонке министры облегчённо переглянулись. Со смирением удобно подписывать бумаги: меньше чернил уходит на оправдания.
Версаль меж тем мгновенно подхватил новую моду. Вчера — сапфиры крупнее ореха и смех громче литавр. Сегодня — косточки у корсажей застёгиваются потуже, декольте притворяются скромными, вместо шампанского на столах появляется воды столько, будто Франция собирается потушить собственный пожар.
— Ах, сударыня, вам идёт благочестие! — уверяла одна.
— Да? Оно делает меня почти незаметной — какая прелесть!
— Вы слышали? Теперь в салон входить прилично только с молитвенником.
— Ну наконец-то у меня будет аксессуар, который ничего не стоит, — радовалась дама, у которой всё остальное стоило казне, как маленькая война.
Слуги — лучший театр критики. Два лакея натирали латунь на дверных ручках и обменивались мудростью:
— Вчера у одной дамы ключей было больше: от покоев, от сердец, от казны. Сегодня у другой — от школ, от детских комнат, от совести.
— Какая разница? Ключи всегда звенят у той, к кому король чаще поворачивает голову, — вздохнул второй, оттирая пятно, которое не сдавалось, как старая сплетня.
В прачечной камеристки спорили, как правильно стирать «следы падения». Старшая сказала:
— Холодной водой, девочки. Горячая только закрепляет пятно. И, пожалуйста, не путайте «милорд» и «милость Божья» — в протоколах за это головы теряют.
Атенаис держалась великолепно. Она умела идти по залу так, будто под ногами у неё мрамор не трескается. На ужине — шутка про налоги на благочестие:
— Если добродетель снова в моде, милостивые государи, не обложить ли её пошлиной? Казна оживёт мгновенно!
Смех прокатился вяло. Смех теперь был на пайке.
В какой-то момент она поймала взгляд Людовика. В нём было всё, что она знала про королей: привязанность к привычному, усталость от громкого, благодарность за тихое. И ещё — тень. Тень, которая падает на тех, чьё имя слишком часто звучит рядом со словом «расследование». Короли не любят, когда их заставляют выбирать между любовью и славой.
— Вы не придёте вечером? — спросила она у него в полголоса, будто просила соли.
— Поздно. Дела. Дети. Исповедь, — почти шепнул он.
— Как скучно вы живёте, Ваше Величество, — улыбнулась Атенаис. — Сначала «дела», потом «дети», потом «девы». Хотя нет — «девы» теперь у нас духовного звания.
Он не рассердился. Он не рассмеялся. Он едва заметно кивнул, как кивают музыканту, сыгравшему знакомую мелодию слишком громко.
Парижское следствие тем временем шумело, как мельница. Мельница перетирала всё: имена, факты, слухи, страхи. В протоколах одно и то же лицо описывали то «прекрасной дамой высокого роста», то «той, чьё имя нельзя произносить». Ла Реньи предпочитал не печатать точек над «i»: слишком много чернил ушло бы. Король не позволил тянуть нить дальше, но и развязать узел прямо при дворе он не решился. Узлы в Версале не развязывают — их аккуратно прячут под кружево.
И вот наступил тот день, когда Атенаис впервые остановили рукой — вежливой, белой, с манжетой безупречной белизны:
— Мадам, Его Величество просит подождать.
— Конечно, — ответила она так ласково, что рука отдёрнулась сама.
Она ждала двадцать минут. Тридцать. Час. За спиной веера лопались от напряжения, как струны. В конце концов дверь распахнулась — и прошла мадам де Ментенон. Не громко, не победно — будто она здесь всегда и была. В этом и был фокус.
— Передайте Его Величеству, — сказала Атенаис камер-юнкеру, и голос её был удивительно лёгок, — что я ухожу. И не потому, что меня зовут. А потому, что меня перестали звать.
В тот вечер она приказала погасить свечи в покоях на полчаса раньше. Камеристка удивилась:
— Мадам, но гости…
— Гости любят приходить туда, где светло. Пусть привыкнут к темноте — привыкать всегда полезно.
Она сняла ожерелье без зеркала, на ощупь — как женщина, которая знает своё горло лучше, чем чужие языки. Положила камни в шкатулку и, не запирая, подвинула её на край столика. Слуги замерли — в Версале так не делают. В Версале всё запирают.
— Пусть посторожит добродетель, — сказала она тихо. — Её в замке нынче больше, чем сторожей.
Снаружи дождь стучал по подоконнику — терпеливо, как следователь, который знает, что признание всё равно сорвётся.
А на следующий день дамы обсуждали длину рукавов у новых платьев «а-ля благочестие» и шептали:
— Вынесла ли она это с достоинством?
— Конечно. Мы все выносим с достоинством то, что нам выносят из покоев.
Людовик в капелле молился дольше обычного. Мадам де Ментенон сидела неподалёку, считывая строки так, как считывают партитуру: без лишних украшений, чётко и к месту. Версаль — огромный театр — одобрительно кашлянул.
В Версале никого не бросают со сцены — в Версале уходят сами. Разница только в громкости аплодисментов. Атенаис понимала это лучше других. Она улыбнулась, когда ей передали букеты — те самые, от которых все цветы пахнут одинаково: поздним летом.
— Поставьте к окну, — сказала она. — Я люблю видеть, как прекрасное увядает прилично.
И зал, который ещё вчера звенел её смешками, занялся новой модой: шёпотом, со вкусом молитв и свежей водой на столах. В конце концов, Франция всегда умела соответствовать эпохе. Сегодня эпоха требовала тишины.
Падение в Версале не звучит, как гром. Оно шуршит, как шёлк. И если прислушаться, можно услышать единственное правило этой страны зеркал: чем громче ты смеялась, тем тише ты уходишь.
Часть 5. Финал
Версаль умел забывать быстро. Вчера ещё смеялись её шуткам — сегодня цитировали молитвы новой любимицы короля.
Атенаис не падала — её просто перестали замечать. В огромных залах это страшнее, чем падение: когда твой смех отзывается эхом только в стенах, а не в сердцах.
Придворные нашли новый жанр развлечений: обсуждать её в прошедшем времени.
— «Помните, как она ставила министров в тупик своими остротами?»
— «Ах да, прелесть… Как старое вино — голова болит, но вкус забывается быстро».
Её место у короля заняли тишина и молитвы. Её роскошь осталась при ней, но стала похожа на костюм из другого спектакля, который уже сняли с афиши.
Ирония истории была беспощадна: Луиза де Лавальер, над которой Атенаис когда-то смеялась, закончила свои дни в монастыре — в мире и покое. Атенаис же, блистательная и дерзкая, дожила до старости во дворце, окружённая богатствами, но в одиночестве.
Версаль вынес приговор просто:
святость уходит в вечность, а смех — в эхо. В Версале эхо быстро глохнет.