Последний луч августовского солнца золотил макушки сосен, а внизу, меж корявыми елями, уже сгущались сиреневые сумерки. Я удовлетворённо вздохнул, поправив тяжелую пайву на плече. Дно лукошка щедро прогибалось под грузом боровиков и подосиновиков — урожай на зиму для засолки был обеспечен. И в этот миг меня накрыла волна сожаления: вот же он, идеальный день, а я пошёл один. Надо было обязательно взять с собой жену и сына, им бы здесь понравилось.
Я прикинул, что уже часов шесть, не меньше. Пора двигаться к дому. До трассы, где я оставил машину, по моим прикидкам, было рукой подать. Я достал из кармана старенький армейский компас, положил его на ладонь, дождался, пока стрелка успокоится. Север определён. Дорога должна быть на юго-западе. Уверенным шагом я зашагал в выбранном направлении, насвистывая под нос.
Но с каждым шагом знакомость тропки куда-то улетучивалась. Стволы деревьев вставали в странных, незнакомых сочетаниях, а вместо натоптанной дорожки под ногами был лишь плотный ковер из прошлогодней хвои. Через полчаса быстрой ходьбы сердце моё сжалось от холодного предчувствия. Я остановился у огромного, раздвоенного молнией дуба. Его я точно никогда раньше не видел. Значит, я шёл не в ту сторону. Я ошибся.
Тишина в лесу стала иной. Гулкая, полная, давящая. Исчезли последние птицы, будто кто-то выключил звук. Воздух стремительно остывал. Стало ясно — ночь застанет меня здесь. Паника, холодная и липкая, подступила к горлу. Нужно было что-то делать: разводить костёр, обустраивать ночлег... или искать помощь.
И в этой звенящей тишине я уловил звук. Сначала я принял его за шум в ушах от усталости. Но нет. Это были голоса. Глухие, приглушённые, будто доносящиеся из-под толщи воды или из другой комнаты. Разобрать слов было невозможно, лишь ровный, монотонный гул беседы.
Сердце ёкнуло от надежды. Где люди — там и дорога. Сбросив пайву с плеч, я замер, стараясь определить направление. Звук шёл откуда-то слева, со стороны густого ельника. Я двинулся на него, продираясь сквозь низкие колючие ветки, которые цеплялись за куртку, словно пытаясь удержать.
Голоса становились чуть яснее, но слов по-прежнему не было слышно. И вдруг — свет. Тусклый, желтоватый, мерцающий, он едва пробивался сквозь частокол тёмных стволов. Это не был ровный электрический свет фонаря или окна современного дома. Он был живой, неровный, словно от огня.
Я замедлил шаг, крадучись, как на охоте. Сквозь ветки проступили очертания небольшой, очень старой избушки. Она была низкой, вросшей в землю по самые окна, будто лес пытался поглотить её. Кривая труба печи источала тонкую струйку дыма. Свет лился из одного окна, затянутого мутноватым пузырчатым стеклом. Голоса доносились теперь оттуда.
Я подобрался почти вплотную, пригнувшись, и осторожно, боясь сделать шум, заглянул внутрь.
Сердце моё заколотилось так громко, что, казалось, его отчётливо слышно в звенящей лесной тишине. Я пригнулся ниже, вжимаясь в тёмную, прохладную стену избушки, и замер, стараясь унять предательский стук в груди.
Через мутное, пузырчатое стекло открывалась картина, от которой веяло таким древним, почти сказочным духом, что на мгновение я подумал — не сплю ли я.
В углу, справа от меня, стояла массивная русская печь с открытой заслонкой. Из её жерла лился неровный, живой свет горящих поленьев, отбрасывая на стены и потолок гигантские, пляшущие тени. Посреди горницы — грубый, топорной работы стол из тёмного дерева. За ним сидели двое.
Прямо напротив, спиной к печи, сидел высокий, невероятно сухощавый старик. Лицо его было бледным и неподвижным, с впалыми щеками и глубоко провалившимися глазами, которые, казалось, не отражали огня, а поглощали его, как два уголька. На его голове красовался странный, отдалённо напоминающий скомороший, остроконечный головной убор. Он сидел совершенно неподвижно, его длинные, костлявые пальцы были сложены перед ним на столе.
Рядом с ним, на самой лавке, устроился огромный чёрный пёс. Лохматый, с тяжёлой головой и умными, но какими-то отстранёнными глазами. Он не спал, а внимательно, почти человечески, наблюдал за происходящим, изредка издавая тихое, глухое подвывание или низкий рык, абсолютно невпопад разговору, будто реагируя на что-то своё, невидимое.
Речь держала старуха, сидевшая напротив старика. Древняя, с кожей, похожей на сморщенную бересту, и длинным, крючковатым носом. На её голове был плотно повязан чёрный платок, концы которого были завязаны спереди в тугой узел. Она говорила громко, срываясь на крик, и периодически стучала костлявым кулаком по столу, отчего дребезжала единственная лучина, воткнутая в светец на краю стола.
Я не мог разобрать слов. Сквозь стекло доносился лишь гулкий гневный ропот. Мне нужно было слышать. Осторожно, миллиметр за миллиметром, я придвинулся к раме, затаил дыхание и приложил ухо к холодному стеклу.
Голоса обрели ясность.
— …совсем оборзел! — гремел голос старухи. — Каждый раз одно и то же! Грибы ему тащи, ягоды тащи! Урожай свой неси! А сам что? Сидит, ждёт у моря погоды! Хозяин леса, называется!
Она замолкла, уставившись на старика. Тот не шелохнулся, не моргнул. Его молчание, казалось, ещё больше разъяряло её.
— Сколько можно терпеть? А? — она снова принялась стучать кулаком. — Надо решать! Как раньше решали! Решали раз и навсегда!
Она резко повернула голову, устремив взгляд куда-то за спину молчаливого старика, в тёмный угол, который я не мог разглядеть.
— Ляксей Ферапонтыч! — проскрипела она. — Доколе? Когда уже меры примешь, а?
Тишина вновь стала её единственным ответом. От этого безмолвия стало ещё страшнее.
Старуха фыркнула и, обернувшись к старику, изрекла с ледяной решимостью:
— Я всё сказала. Решено.
И снова — оглушительный удар кулаком по столу.
Пёс, словно дождавшись сигнала, радостно и громко завыл, поднял свою мохнатую лапу и с размаху ткнул когтями в столешницу, проведя глубокие борозды по старому дереву.
Бабуля взвизгнула, и её гнев мгновенно переключился на животное.
— Ах ты, ирод окаянный! Что делаешь, поганец лохматый! Весь стол исцарапал! Пахом, ты думай, что делаешь!
Недолго думая, она с яростью схватила со стола массивную чугунную сковороду, что стояла рядом, и со всей силы треснула ею пса по голове. Раздался глухой, металлический лязг.
Пёс жалобно взвизгнул, спрыгнул с лавки и, поджав хвост, забился в самый тёмный угол под ней, тихо поскуливая.
Я замер, понимая, что моё укрытие слишком ненадёжно. Любой шорох мог выдать меня. Мысль о том, что меня обнаружат эти странные, пугающие люди, заставила кровь похолодеть в жилах. Нужно было искать другое укрытие. Взгляд мой скользнул по низкой, покатой крыше. Изба была старой, вросшей в землю, и наверх забраться казалось делом несложным.
Решено. Я отполз от окна и начал медленный, тихий подъём.
Отдирая ладони от шершавой, просмолённой древесины, я медленно, сантиметр за сантиметром, поднялся по стене низкой избушки. Крыша была крутой и скользкой от вечерней сырости. Сердце колотилось где-то в горле, каждый шорох подо мной казался оглушительным. Снизу, сквозь щели в ставне, по-прежнему доносился гневный ропот старухи и тихое поскуливание пса.
Наконец, я уцепился за старый, покрытый мхом конёк крыши и перевалился на него, стараясь лечь плашмя и распределить вес. Дерево подо мной с тихим скрипом прогнулось, но выдержало. Я замер, прислушиваясь. Голоса внизу не умолкли, значит, меня не услышали.
Передохнув, я попытался устроиться поудобнее, слегка подался вперёд, чтобы лучше видеть происходящее у входа. И в этот момент раздался негромкий, но совершенно distinct звук — сухой, резкий треск. Под моим коленом прогнившая доска проломилась.
Время словно замедлилось. Я инстинктивно рванулся, пытаясь схватиться за что-то, но под рукой был только скользкий мох. С грохотом, похожим на артиллерийский залп в звенящей тишине леса, я провалился внутрь, вслед за облаком щепок, пыли и старой трухи.
Полёт был мгновенным. Я рухнул вниз, наотмашь ударившись спиной о что-то твёрдое и угловатое, с грохотом опрокинул это и свалился на пол. В ушах звенело, в глазах поплыли тёмные круги. Я лежал на спине, раскинув руки, и видел над собой тёмные балки потолка и аккуратную дыру в кровле, через которую на меня смотрела одна-единственная бледная вечерняя звезда.
Тишина в горнице стала абсолютной, звенящей. Даже старуха замолкла.
С трудом подняв голову, я осмотрелся. Я приземлился прямо на тот самый стол, теперь изрядно помятый моим падением. Вокруг меня, на скамьях, застыли как изваяния трое обитателей избы. Прямо передо мной сидел высокий старик. Его впалые, невидящие глаза были теперь широко раскрыты и смотрели прямо на меня. В них не было ни страха, ни гнева — лишь абсолютное, леденящее душу недоумение.
Слева от него, с открытым ртом, замерла старуха. Её крючковатый нос, казалось, сейчас проткнёт воздух, как жало. Из-под стола, откуда только что доносилось поскуливание, на меня уставилась пара горящих жёлтых глаз огромного пса. Он притих, затаился, но по напряжённой спине было видно — он готов к прыжку.
Адреналин ударил в голову, парализуя страх и боль. Мозг, ища хоть какое-то спасение в этой невообразимой ситуации, выдал единственный, самый абсурдный вариант. Я, постанывая, сунул руку в карман куртки, нащупал потрёпанный клочок пластика — своё удостоверение члена книжного клуба — и, выдернув его, высоко поднял над головой, закричав на всю избу срывающимся, истошным голосом:
— Всем стоять! Не двигаться! Рыбнадзор! Немедленно предъявите документы на всю лесную продукцию!
Эффект оказался ошеломляющим.
Раздался оглушительный лай, смешанный с воем. Чёрный пёс, словно пуля, выскочил из-под стола и, не разбирая дороги, с разбегу врезался в дверь. Та с треском распахнулась, и огромное мохнатое тело исчезло в сгущающихся сумерках снаружи.
Старик с впалыми щеками, не сводя с меня своих стеклянных глаз, медленно, с неземным спокойствием поднял руку и щёлкнул длинными пальцами. Звука не было. Но его фигура вдруг задрожала, как мираж в знойный день, и растворилась в воздухе на глазах, не оставив ни единой пылинки.
Старуха завизжала так, что у меня заложило уши. Она вскочила, опрокинув лавку, и, не раздумывая, метнулась к русской печи. Я ожидал, что она ударится головой о свод, но вместо этого она юркнула прямо в открытое жерло, в самую гущу огня.
Раздался шипящий звук, и из печи повалил густой, удушливый дым, пахнущий палёной шерстью и старыми тряпками. Искры посыпались на пол. Я закашлялся, отползая от жара, и, размахивая руками, чтобы рассеять дым, заглянул внутрь. Огненные языки лизали поленья, но старухи там не было. Никого.
Я остался один. В полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием огня в печи и моим собственным тяжёлым дыханием. Воздух был наполнен странным запахом гари, пыли и чего-то древнего, забытого. Я сидел на полу среди обломков стола и смотрел на дыру в потолке, не в силах осознать произошедшее.
В углу, за печью, виднелась широкая лавка, заваленная каким-то тёмным, бесформенным тряпьём. Измождение накатило на меня волной. Всё тело ныло от ушибов и падения. Мысль о том, чтобы прилечь, хотя бы на минуту, показалась единственно разумной.
Собрав последние силы, я поднялся и, пошатываясь, побрёл к той лавке.
С трудом переведя дух, я поднялся с пола, утирая ладонью лицо, испачканное в пыли и саже. Всё тело ныло от удара, в висках стучало. Воздух в избе был густым и едким, пахло горелой древесиной, старым пеплом и чем-то ещё, сладковатым и неприятным, словно от вяленых корений.
Единственным пригодным местом для отдыха казалась та самая широкая лавка в углу, заваленная бесформенным тёмным тряпьём. Я подошёл к ней, не глядя, и с облегчением повалился на мягкую, податливую груду.
И тут же услышал глухой стон.
Я отпрянул так резко, что едва не потерял равновесие. Тряпье зашевелилось, из-под него показалась спутанная борода, а затем и всё лицо — сонное, недовольное, с прищуренными глазами.
— Ты чего это, а? — пробурчал бородач, с трудом выкатываясь из-под груды старой одежды и овечьих шкур. Он был дородным, крепко сбитым мужиком в выцветшей рубаке. — Спать мешаешь. Умаялся я, понимаешь ли.
Мой мозг, уже измотанный чередой невероятных событий, с трудом перерабатывал новую информацию. Кто это? Ещё один обитатель? Почему он спал, пока всё летело к чертям?
Я вдохнул полной грудью, стараясь придать своему голосу официальные, властные нотки, и снова сунул руку в карман, сжимая своё «удостоверение».
— Рыбнадзор, — произнёс я, стараясь не смотреть на его спутанную бороду. — Проверка. Всем надлежит оставаться на местах.
Мужик перестал тереть глаза и уставился на меня с немым, простодушным удивлением. Он медленно, словно против воли, поднялся с лавки, кряхтя и отряхиваясь.
— Рыбнадзор... — переспросил он туго соображая. — Тут... рыбы-то нету. Лес кругом.
— Документы проверим — там видно будет! — отрезал я, чувствуя, как моя уверенность тает под его недоумённым взглядом.
Мужик покачал головой, что-то невнятно пробормотал себе под нос — то ли «дело ясное, что дело тёмное», то ли «окстись, барин» — и, не торопясь, засеменил к распахнутой двери. Он не побежал, не испугался, а просто ушёл, уставшей, вразвалкой походкой, продолжая бормотать. Его фигура растворилась в тёмном проёме, и вскоре снаружи донёсся звук его тяжёлых, удаляющихся шагов.
Я остался в полном одиночестве. Тишину нарушало лишь потрескивание дров в печи. Я опустился на краешек лавки, уставившись в тлеющие угли. Мысли путались, веки слипались. Невероятная усталость валила с ног. Я не мог больше ни о чём думать, ни что-то анализировать. Я просто сидел, почти невидящим взглядом глядя на огонь, и постепенно проваливался в тяжёлый, беспокойный полусон.
Мне почудился шум снаружи — треск сучьев, чьи-то торопливые шаги. Но я уже не мог заставить себя пошевелиться. Голова тяжело упала на грудь.
В следующее мгновение дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, залитый лунным светом, стоял человек в длинном плаще и фуражке егеря. В его руках было ружьё, и ствол его был направлен прямо на меня.
— Кто такой? — прогремел он суровым, властным голосом. — Что здесь делаешь?
Я с трудом поднял голову, с усилием разлепив веки. Передо мной плыло расплывчатое лицо с напряжёнными скулами и колючим взглядом.
— Заблудился, — прохрипел я, и голос мой звучал чужим и слабым. — Грибы собирал... Ночь застала. Решил переждать до утра. Дверь была открыта...
Егерь, не опуская ружья, окинул взглядом избу: проломленную крышу, развороченный стол, тлеющую печь. Его взгляд стал ещё подозрительнее.
— Вставать, — коротко скомандовал он. — Пойдёшь со мной. Быстро.
Мне не хватило сил даже на сопротивление. Я покорно поднялся и, пошатываясь, побрёл к выходу. Егерь шёл сзади, и я чувствовал на спине его пристальный взгляд и направленный на меня ствол.
Мы вышли в холодную ночь. Воздух был свежим и колючим. Егерь молча повёл меня по едва заметной тропинке. Я шёл, почти не глядя по сторонам, погружённый в оцепенение, и через неопределённое время мы вышли на окраину деревни, к небольшому кирпичному зданию с тускло горящим фонарём у входа и табличкой «Отделение полиции».
Егерь проводил меня внутрь, к дежурному сержанту, что дремал за монитором.
— Нашёл в лесной избушке, — бросил егерь. — Говорит, заблудился. Место происхождения — сам увидишь. Разберёшься.
Сержант, молодой парень с перебинтованной головой, кивнул, сонно глядя на меня. Указал на деревянную скамью у стены.
— Присядь. Ждать.
Я рухнул на скамью, прислонился головой к прохладной стене и в тот же миг провалился в глубокий, беспробудный сон, в котором мне мерещились тени, летящие сковородки и чьи-то горящие глаза.
Меня растолкали за плечо. Я открыл глаза, и мир уплывал из-под меня — деревянная скамья, зелёные стены, сизый утренний свет в зарешеченном окне. Голова была тяжёлой, ватной, всё тело ломило.
— Вставай, — сказал надтреснутый молодой голос. Надо мной стоял тот самый сержант с перебинтованной головой. Лицо у него было бледное, осунувшееся, под глазами залегли тёмные тени. — Начальник вызывает.
Я с трудом поднялся, едва переставляя ноги. Сержант, представившийся Пахомовым, повёл меня по короткому коридору. Пол под ногами скрипел, пахло старым деревом, машинным маслом и слабым запахом лекарств от его повязки.
Мы остановились у двери в конце коридора. Я машинально поднял взгляд и прочёл на табличке: «Кощеев Н. М. Начальник отделения».
Лёд пробежал по спине. Совпадение. Должно же быть совпадением. Я нервно усмехнулся, пытаясь отогнать нарастающую тревогу.
Сержант Пахомов робко постучал, получил негромкое «войдите» и открыл дверь.
Кабинет был небольшим, заставленным шкафами с бумагами. За массивным деревянным столом, спиной к окну, сидел человек. Высокий, сухощавый. Он что-то писал, низко склонившись над бумагами. Я не видел его лица, только макушку головы и длинные, костлявые пальцы, сжимавшие ручку.
— Гражданин, потерявшийся в лесу, товарищ начальник, — доложил Пахомов и тут же ретировался, притворив за собой дверь.
Человек за столом медленно, очень медленно поднял голову.
Сердце моё провалилось куда-то в пятки и замерло. Передо мной сидел он. Тот самый старик со впалыми щеками и неподвижным, стеклянным взглядом из лесной избушки. Тот самый остроконечный головной убор сменила форменная фуражка, но бледная, будто лишённая крови кожа, глубоко провалившиеся глаза, в которых не читалось ни единой мысли, — это был он.
Он уставился на меня, не моргая. В кабинете повисла тягучая, невыносимая тишина. Он не проявлял ни удивления, ни узнавания. Он просто смотрел, и от этого взгляда по коже ползли мурашки.
Я быстренно опустил глаза, сгорбился, стараясь казаться меньше, незаметнее, и плюхнулся на стул напротив.
— Так... — его голос был глухим, низким, точно звук падающей на дно колодца земли. — Заблудились.
Это не был вопрос. Это было констатацией факта.
— В лесу... грибы... — начал я запинающимся голосом, но мне не дали договорить.
Дверь кабинета с грохотом распахнулась, ворвавшись в звенящую тишину. На пороге, вся раскрасневшаяся, с горящими глазами, стояла она. Та самая старуха в чёрном платке. Платок теперь был повязан иначе, по-деревенски, но крючковатый нос и гневный взгляд были теми же.
— Гражданин начальник! — её визгливый голос резанул по ушам, заставляя вздрогнуть. — Нафанаил Митрофаныч! Доколе это будет продолжаться? А? Совсем обнаглели! Уже по головам лупить начали!
Она яростно ткнула пальцем в сторону коридора, откуда приполз Пахомов.
Увидев её, Кощеев не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул на его каменном лице. Он медленно, с преувеличенной точностью, поднял трубку старого телефонного аппарата.
— Пахомов, ко мне, — произнёс он тем же могильным, безжизненным тоном.
Дверь приоткрылась, и сержант, бледный как полотно, робко выглянул внутрь.
— Аграфена Никаноровна, — обратился к ней Кощеев, не глядя на неё. — К делу не относится. Уведите её. В кабинет №2. Я с ней позже поговорю.
Пахомов испуганно покосился на старуху, сделал шаг вперёд и робко протянул руку, желая взять её под локоть.
— Аграфена Никаноровна, пожалуйте со мной, прошу вас...
Бабка метнула на него такой взгляд, что он отшатнулся.
— Руки убрал, щенок! — прошипела она, и её голос зазвучал так же зловеще, как в той избе. — А то ещё раз по башке получишь, надолго запомнишь!
Пахомов дёрнулся, будто его ударили током, и мгновенно спрятал руку за спину. Сгорбившись, он молча вышел, а старуха, бросив на Кощеева последний гневный взгляд, гордо проследовала за ним, хлопнув дверью.
Я сидел, не в силах пошевелиться. Холодный пот струился по спине. В ушах стоял звон. Это не было совпадением. Это был кошмар, который продолжался.
— Ой... ой-ой-ой... — застонал я, хватаясь за голову, и мои стоны прозвучали на удивление искренне. — Голова... кружится... Тошнит. В больницу, товарищ начальник, ради бога. Мне бы к врачу... капельницу...
Я начал раскачиваться на стуле, изображая предобморочное состояние.
Кощеев уставился на меня своим неподвижным взглядом. Помолчал. Затем снова поднял трубку.
— Иванов, ко мне. Гражданина в медпункт сопроводить.
Минуту спустя в кабинет вошёл другой сотрудник, молодой и крепкий. Меня подняли под руки и повели к выходу. Пока мы шли по коридору, мой мозг, наконец, проснулся и заработал с бешеной скоростью. Больница... Туалет... Окно... Побег. Это был единственный шанс.
Мы вышли на крыльцо отделения. Утренний воздух был холодным и свежим, пахло мокрым асфальтом и дымком из печных труб. Я сделал глубокий вдох, пытаясь прогнать остатки оцепенения. Рядом со мной стоял Иванов, молодой сотрудник, и скучающе поглядывал на дорогу, ожидая машину.
Во мне всё закипало. План созрел чёткий и ясный: как только мы приедем в медпункт, я сразу попрошусь в туалет. А там — или окно, или через чёрный ход. Главное — вырваться из этого места, сесть на первую попутку и умчаться подальше, назад к нормальной жизни, где нет начальников с впалыми щеками и старух, ныряющих в печки.
— Ну всё, — прошептал я про себя, чувствуя, как прилив решимости вытесняет страх. — Сейчас главное — не нервничать и действовать быстро.
Со стороны гаража послышался рокот мотора. Из-за угла медленно выкатилась видавшая виды «Волга» милицейской раскраски.
Иванов тронул меня за локоть.
— Пошли, гражданин.
В этот момент сзади раздался чей-то голос, резкий и знакомый до мурашек.
— Эй, мужик!
Волна ледяного ужаса накатила на меня. Сердце застучало где-то в горле. Я сделал вид, что не расслышал, и продолжил движение к машине, ускорив шаг.
Позади раздались тяжёлые, быстрые шаги по гравию. Меня грубо хлопнули по плечу. Рука была тяжёлой и цепкой.
Оставаться было нельзя. Я медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, обернулся.
Передо мной стоял сержант Пахомов. Повязка на его голове была свежей, но из-под неё проглядывал синяк. Он смотрел на меня не просто с подозрением. В его взгляде была какая-то животная, хищная догадка. Уголки его губ медленно поползли вверх, складываясь в улыбку, но глаза оставались холодными и цепкими.
— А ведь я тебя узнал, дружище, — растянул он слова, и в его голосе зазвучала сладкая, ядовитая фамильярность. Он сделал маленький шаг вперёд, нависая надо мной. — Ну, как дела? Как поживает твой... Рыбнадзор?
Последнее слово он произнёс с особой издевкой, растягивая каждый слог, наслаждаясь моим замешательством. Его улыбка стала ещё шире, обнажив ряд жёлтых зубов.
Я замер, не в силах вымолвить ни слова, глядя в его торжествующее лицо. Дорога к «Волге» казалась теперь бесконечно далёкой. Побег рассеялся как дым.