Бывают осени шумные и ветреные, бывают — дождливые и хмурые, а та была тихой и прозрачной, словно сотканной из солнечного света и тончайшей золотой паутины. Воздух, прохладный и звенящий, пах прелыми листьями, мхом и медовой сладостью последних луговых цветов. Лес стоял в своём великолепном уборе — осины пылали багрянцем, берёзы сияли нежным золотом, а могучие ели и сосны служили тёмно-зелёным бархатным фоном для этого пиршества красок. Именно в такую пору мы с семьёй и отправились на выходные за город. Муж мой, Владимир, и оба наших сына — старший, упрямый Антон, и младший, весёлый непоседа Серёжа, — собрались на охоту за утками, что жили на дальнем лесном озере. А я, Марина, решила не сидеть одна в пустой дачной избе и напросилась с ними, чтобы побродить по опушке в поисках грибов.
— Только, смотри, не заблудись, — полушутя-полусерьёзно сказал Володя, помогая мне выйти из машины на краю старой, давно неезженной лесовозной дороги. — Край света, как говорится. По всем правилам, тут должны водиться и медведи, и лешие, и прочая нечисть.
— Ой, пап, хватит пугать маму! — засмеялся Серёжа, поправляя рюкзак за спиной. — Она у нас самая храбрая. Прямо как индейский следопыт!
— Индейцы, может, и следопыты, а ты просто в оба глаза смотри, куда идешь, — вставил своё слово практичный Антон, проверяя ружьё. — Мы к обеду вернёмся, часов к пяти. Будешь тут, у дороги?
— Буду, буду, — кивнула я, поправляя корзинку на локте. — Пойду вдоль опушки, посмотрю. Говорят, в этом году опят видимо-невидимо.
Мы распрощались, и я некоторое время стояла, провожая глазами удаляющуюся машину, пока она не скрылась за поворотом, и лишь облачко рыжей пыли медленно повисало в воздухе. Наступила тишина — глубокая, оглушительная, нарушаемая лишь редким пересвистом птиц да шелестом опадающих листьев. Я глубоко вдохнула свежий воздух и тронулась в путь.
Лес действительно оказался щедрым. Крепкие, упругие семейки луговых опят, которые местные звали «опята-денежки», прятались в пожухлой траве прямо у кромки леса. Я шла, не спеша, нагибаясь за каждой грибной находкой, и скоро дно моей плетёной корзинки было густо усеяно рыжими шляпками. Я так увлеклась этим занятием, этим азартом поиска, что совсем не заметила, как солнце поднялось выше и отодвинуло длинные тени, а я сама, сама того не желая, свернула с открытой опушки и стала понемногу углубляться под сень деревьев.
Осознание этого пришло ко мне не сразу. Сначала я просто обрадовалась, что в тенистом ельнике попадаются крепкие боровики и подосиновики. Потом заметила, что свет стал каким-то другим — приглушённым, рассеянным, золотисто-зелёным. Я выпрямилась, чтобы сориентироваться, и тут впервые почувствовала лёгкую тревогу. Вокруг царила неестественная, гнетущая тишина. Исчезли птицы, не слышно было даже шороха мыши или ящерицы в сухой траве. Воздух стал неподвижным и густым, как сироп.
И вдруг по моей спине пробежали мурашки — мелкие, колючие. Я инстинктивно обернулась, но позади меня была лишь стена тёмного ельника. Мурашки бежали снова и снова, становясь крупнее, ощутимее. Мне показалось, что даже лопатки мои задрожали, словно от сильного холода. Я остановилась, пытаясь понять, что происходит. Сердце забилось чаще, но потом словно замерло, стало тяжёлым и холодным, как комок льда в груди. Я попыталась сделать шаг — и не смогла. Ноги стали ватными, непослушными, руки одеревенели и похолодели, так что я едва не уронила корзинку с грибами. Кровь, казалось, застыла в жилах. Это был уже не просто испуг, это был животный, всепоглощающий ужас, парализующий волю и тело.
И тут случилось нечто, чего я никогда не забуду. Я почувствовала, как волосы у меня на голове начали шевелиться и медленно подниматься, буквально вставая дыбом. На мне был лёгкий шерстяной платок, и я своими глазами увидела, как он приподнялся, оторвался от головы, будто его кто-то тянет вверх. Это было самое жуткое и необъяснимое ощущение в моей жизни. А следом на меня накатила волна такого невыразимого, вселенского горя, такой безысходной тоски, что я едва не застонала. Казалось, все беды и печали мира, все слёзы и страдания разом обрушились на меня, придавили к земле своей невыносимой тяжестью. Это была та самая «смертная тоска», о которой я слышала лишь в старых преданиях.
Язык онемел и не слушался. Кричать, позвать на помощь было невозможно. И в этот миг отчаяния из самой глубины памяти, словно луч света в кромешной тьме, всплыли слова, которым меня много лет назад научила бабушка. Она была глубоко верующей женщиной и всегда говорила: «Внучка, если когда-нибудь тебе будет совсем худо, страшно и невыносимо, читай про себя молитву своему ангелу-хранителю. Он не оставит».
Я сжала ледяными пальцами ручку корзинки и начала беззвучно, губами, повторять старые, почти забытые слова: «Ангел мой хранитель, хранитель мой, сохрани душу мою грешную, укрепи сердце моё смятенное. Враг лукавый, отойди от меня. Есть у меня щит — крест господний. Огради им землю, небо и меня, рабу недостойную. Ангел мой хранитель, пойдём со мной, ты впереди, а я за тобой. Ангел мой хранитель…»
И случилось чудо. Я явственно почувствовала, как кто-то незримый, но сильный и добрый, легко подтолкнул меня в спину. Ледяные оковы, сковывавшие ноги, ослабели. Сделав первый шаг, я почувствовала, что могу двигаться. Я пошла, почти не чувствуя под собой земли, на своих ватных, непослушных ногах, не разбирая дороги, лишь бы подальше от этого места. С каждым шагом жуткий груз тоски становился легче, ужас отпускал свою ледяную хватку. Я смогла переложить корзинку из одной руки в другую. Волосы улеглись, платок мягко опустился на плечи. Я шла, не оглядываясь, и только сердце колотилось в груди, как перепуганная птица.
Наконец, сквозь стволы деревьев забрезжил свет. Я вышла на знакомую поляну, залитую солнцем. Остановилась, опираясь на берёзу, и старалась отдышаться. Вдруг сзади, из той чащи, из которой я только что вырвалась, раздался звук, от которого кровь снова застыла в жилах. Это был нечеловеческий крик — протяжный, полный ярости и боли, такой, что, казалось, за него зацепиться можно руками. Он не был похож ни на рык зверя, ни на голос птицы. Это было нечто древнее, дикое и невыразимо враждебное.
Я не помнила себя от страха. Бросилась бежать через поле, не разбирая дороги, спотыкаясь о кочки, теряя из корзинки драгоценные грибы. Я бежала так, как не бегала никогда в жизни, подгоняемая диким, первобытным ужасом. И о, счастье! Вдалеке, на дороге, я увидела знакомый силуэт нашего старенького УАЗика. Они уже вернулись и ждали меня.
— Мам! Мама, что с тобой? — первым прибежал ко мне Серёжа, хватая за руку. — Ты вся белая, как мел!
Володя и Антон подошли следом, и на их лицах я увидела тревогу.
— Марина, ты ранена? Что случилось? — спросил муж, беря меня за плечи.
Я, ещё не able прийти в себя, задыхаясь и плача, стала рассказывать им всё, что со мной приключилось: о внезапном ужасе, о параличе, о тоске и о том жутком крике. Сыновья слушали, раскрыв рты, а Володя сначала хмурился, а потом покачал головой.
— Ну, Марин, фантазия у тебя, как всегда, богатая, — вздохнул он, пытаясь быть спокойным. — Напугала себя сама. Это, наверное, ветер в сухих вершинах так завыл, или сова крикнула. А ноги затекли, пока ты за грибами ползала. Всё это легко объяснимо.
Но я-то знала, что это был не ветер и не сова. Я не стала спорить, я была слишком измотана. Дома, за чаем, я рассказала эту же историю своей сестре по телефону. Та выслушала внимательно и выдвинула свою версию.
— Знаешь, а ведь это очень похоже на рысь, — сказала она. — Они такие звуки издают — пронзительные, жуткие. И говорят, в тех лесах их видели. Могла она на тебя из засады смотреть, а ты почувствовала её взгляд — отсюда и страх.
Эта версия показалась мне правдоподобной. Я даже немного успокоилась, представив себе, что это была всего лишь большая дикая кошка, пусть и страшная, но всё же зверь, а не нечто потустороннее. Хотя ещё долго мне снилось, как из темноты на меня смотрит пара горящих глаз, а с ветки свисает длинный, пёстрый хвост.
Прошло несколько лет. Как-то раз мы с уже повзрослевшим Серёжей смотрели документальный фильм о загадочных существах, в том числе о снежном человеке. И люди, рассказывавшие о встречах с ним, описывали ощущения, точь-в-точь как у меня тогда в лесу: внезапный парализующий ужас, чувство чужого пристального взгляда, леденящий душу холод.
— Мам, да это же прям про тебя! — воскликнул сын. — Те же самые симптомы! Может, это всё-таки был он?
Я задумалась. Кто знает? Мир полон тайн, и многое в нём не поддаётся нашему пониманию. Может, это была рысь, а может, и нечто иное, куда более древнее и загадочное. Но в одном я уверена абсолютно: в тот день, в том лесу, меня спасло нечто большее, чем просто случайность. Я вспомнила бабушкины слова и получила помощь. С тех пор я чаще смотрю на звёздное небо, прислушиваюсь к шепоту листьев и верю, что мы не одиноки в этом мире, что у каждого из нас есть незримый защитник, готовый протянуть руку в самую тёмную минуту. И эта мысль наполняет меня не страхом, а тихой, светлой уверенностью и бесконечной благодарностью.