На самом краю села Дальнее, заросшего бурьяном и отгороженного от бескрайней тайги лишь хлипким частоколом, стоял дом. Не то чтобы он сильно выделялся на фоне других изб — таких серых, бревенчатых, под низкими шиферными крышами, построенных в одно время, по одному проекту, было в селе немало. Но этот был особенный. Его знала вся округа, и обходили стороной, особенно с наступлением сумерек.
Дом был двухквартирный, но давно уже пустовала одна его половина. Та, что смотрела окнами в глухую стену леса. Стекла были целы, но запылены изнутри таким густым, непроглядным слоем серости, что кажется, сквозь них не мог пробиться ни один солнечный луч. Жители Дальнего шептались, что в доме том обитает нечистая сила, абасьё, и что несколько семей, пытавшихся там обосноваться, сбежали, не прожив и года, сломленные страхом и необъяснимыми явлениями.
Я хорошо помню те времена, хотя прошло с тех пор много лет. Помню, как мы, ребятня, завороженно смотрели на зловещее строение, испытывая жгучий интерес, смешанный с леденящим душу ужасом. Взрослые строго-настрого запрещали нам приближаться к нему, что, конечно же, только подогревало наше любопытство.
Как-то раз, в один из погожих летних вечеров, когда солнце еще висело высоко, окрашивая небо в багряные тона, наша ватага из пяти человек во главе с заводилой Васей, самым старшим и отчаянным из нас, оказалась неподалеку от того места. Самая младшая из нас, Катька, дрожащим голосом умоляла уйти.
— Давайте отсюда, а? — тянула она Ваську за рукав. — Страшно тут. Мама говорила, тут нечисто.
— А ты маму послушай, — отмахнулся Вася, но и в его голосе слышалась неуверенность. — Боишься — иди домой. А мы поглядим.
— Там кто-то есть, — упрямо твердила Катька, чуть не плача. — Я чувствую.
Мы же, поддавшись азарту и желая доказать друг другу свою храбрость, решили подойти поближе и заглянуть в те самые, загадочно мутные окна.
Подойдя вплотную, мы удивились. Снаружи стекла были кристально чисты, будто их только что вымыли. Но за ними клубилась непроглядная пелена пыли, сквозь которую невозможно было разглядеть ни единой детали интерьера. Мы водили носами по холодному стеклу, заслоняя руками свет, но тщетно — внутри была лишь густая, серая мгла.
— Ничего не видно, — разочарованно выдохнул кто-то.
Вдруг Вася, прильнувший к окну в самой глубине стены, резко отпрянул. Лицо его побелело, глаза округлились от ужаса.
— Там! Там кто-то есть! — прохрипел он, задыхаясь. — Женщина! Смотрела на меня!
По нашей спине пробежали ледяные мурашки. Мы в панике бросились прочь от проклятого дома, не разбирая дороги, спотыкаясь о кочки и крича от страха. Добежав до первого же двора, мы остановились, тяжело дыша. Вася, отойдя от шока, злился на нас за то, что мы его бросили.
— Я видел! — с жаром доказывал он. — Ясно видел! Высокая, худая, в темном платке. Стояла и смотрела прямо на меня!
Ему, естественно, не поверили, списав все на игру света и тени. Тогда, чтобы доказать свою правоту, Вася повел нас обратно. Солнце еще не село, а значит, по нашим детским поверьям, вся нечисть была бессильна.
Мы снова подошли к дому. И на этот раз на одном из стекол, на внутренней его стороне, ясно виднелся свежий, влажный отпечаток ладони. Не детской, а взрослой, длинной и костлявой. Больше нам не нужно было никаких доказательств. Мы молча, не сговариваясь, развернулись и побрели по домам, подавленные и напуганные.
Казалось, на этом все и закончится. Но судьба распорядилась иначе. В тот же год, ближе к осени, в заброшенную половину дома въехала новая семья. Глава семьи, Степан Игнатьевич, был прислан в село по распределению, каким-то техником или механиком. С ним была его молодая жена, Ольга, и грудной ребенок.
Местные жители, люди суеверные и добрые, сразу же попытались их предостеречь.
— Не живите там, Степан, — уговаривал его старый охотник дед Ефим, пока они разгружали с телеги нехитрый скарб. — Место тут нехорошее. Люди болеют, с ума сходят. Мы вам другую избу найдем, в центре, потише будет.
Но Степан, человек образованный и прагматичный, лишь снисходительно усмехался.
— Спасибо за заботу, сосед, но не стоит. Я в ваши бабушкины сказки не верю. Дом как дом. Крыша есть, стены целы. Да и до конторы рукой подать. А лес рядом — воздух чистый, ребенку полезно.
Ольга же, молчаливая и бледная, с тоской оглядывала мрачное жилище, но мужа не перечила.
Первые недели все было спокойно. Но потом Ольга стала меняться. Из румяной и оживленной она превратилась в бледную, нервную тень. Она жаловалась мужу на странные звуки по ночам — на то, как в пустой половине дома скрипят половицы, будто кто-то ходит, на глухие стоны и плач, доносящиеся оттуда же. Она говорила, что видит краем глаза чьи-то тени, мелькающие в пустых комнатах, а однажды ночью ей почудилось, что над кроваткой ребенка склонилась высокая худая женщина в темном.
Степан лишь отмахивался, списывая все на усталость, на нервное расстройство после родов и на сквозняки в старом доме.
— Хватит, Оль! — говорил он раздраженно. — Прекрати это мракобесие! Ребенок плачет — это ветер воет. Пол скрипит — это бревна усыхают. Никаких там бабок нет! Тебе к врачу надо, а не дурацкие страшилки придумывать!
В конце концов, Ольга не выдержала. Собрав вещи и ребенка, она, не простившись с мужем, уехала к родителям в город.
Степан остался один. Сначала он злился на жену, на ее, как он считал, глупость и слабость. Он ходил на работу, возвращался в пустой дом, пытался заглушить тоску самогоном. И тогда дом начал проявлять свой нрав в полную силу.
Он стал пропускать работу. Соседи, забегавшие проведать его, заставали его бледным, осунувшимся, с лихорадочным блеском в глазах. Он бормотал что-то невнятное про ночные кошмары, про то, что по ночам в соседней половине кто-то ходит, громко разговаривает, двигает мебель, а однажды он якобы видел, как сам собой раскачивался и падал стул.
— Только пьяный в стельку и можно уснуть, — признался он как-то раз деду Ефиму, протягивая ему для прикуривания свою цигарку. — И то ненадолго. Она там... она не дает спать. Сердится, что я тут один остался. Хочет, чтоб я ушел.
Дед Ефим молча качал головой, безмолвно предлагая ему перебраться к нему, но Степан лишь упрямо мотал головой.
Потом Степан пропал. Не вышел на работу два дня. На третий день его коллеги, обеспокоенные, решили проведать его. Дверь была не заперта. Войдя внутрь, они остолбенели от ужаса. В горнице был устроен настоящий погром. Мебель была перевернута и поломана, посуда разбита, вещи разбросаны по всему полу. В центре этого хаоса, на полу, лежал без сознания сам Степан. В одной его руке был зажат кухонный нож, пальцы другой были до крови исцарапаны, будто он пытался вцепиться в половицы.
Его удалось привести в чувство. Но Степан был неузнаваем. Он не говорил, а только мычал и смотрел пугающим, безумным взглядом, полным немого ужаса. Он панически боялся оставаться один, цеплялся за рукав любого, кто был рядом, и содрогался от каждого шороха. Что именно он увидел в тот страшный вечер, так никто и не узнал. Его отправили в районную больницу, а потом, говорят, перевели в спецучреждение, где он провел несколько месяцев, пытаясь прийти в себя. В село он больше не вернулся.
Прошло несколько лет. Дом снова стоял пустой и безмолвный, обрастая дурной славой. Но однажды в Дальнее приехал новый человек. Звали его Петр. Он был тихим, замкнутым мужчиной лет пятидесяти, который купил участок земли как раз по соседству с проклятым домом. Местные, наученные горьким опытом, сразу же попытались его отговорить.
— Петр, не стройся тут, — уговаривал его тот же дед Ефим. — Место гиблое. Видишь, дом стоит пустой? Неспроста. Лучше выбери место поближе к людям.
Но Петр, казалось, не слышал этих предостережений. Он молча кивал и продолжал свое дело. За лето он срубил небольшую, но крепкую избушку. Но странное дело — жить в ней он не спешил. Вместо этого он каждый вечер, как на работу, приходил на свой участок и подолгу сидел на бревнах перед недостроенной печкой, словно кого-то ожидая. Прохожие видели, как он о чем-то оживленно беседует с пустотой, жестикулирует и даже улыбается.
— Рехнулся мужик, — качали головами односельчане. — Не иначе, дом его сглазил уже.
Наступила осень, выпал первый снег. Становилось все холоднее, но Петр не прекращал своих странных визитов. А потом он вдруг собрался и уехал в соседний улус, к родне. Вернувшись, он с радостным видом всем сообщил, что скоро женится.
— Невеста у меня есть, — говорил он, и глаза его сияли непривычным счастьем. — И сынок у нее подрастает. Живут тут рядышком, соседка моя. Скоро и познакомлю.
Все только переглядывались. Рядышком с его участком стоял только тот самый проклятый дом.
А через несколько дней Петра нашли мертвым в его новой избе. Он повесился на перекладине. Лицо его было искажено таким невыразимым ужасом, что смотреть на него было невозможно. А на свежевыпавшем снегу вокруг избы, помимо следов самого Петра, следов тех, кто его нашел, были отчетливо видны еще два следа — маленький, детский, и след поменьше, похожий на след женщины в грубых башмаках. Они вели прямо к двери проклятого дома и обрывались у его глухой стены.
С тех пор прошло много лет. Дом так и стоит на краю села Дальнее, черный и безмолвный. Никто в нем не живет, никто не покупает участки вокруг. Местные обходят его за версту, особенно с наступлением темноты. Говорят, что иногда из его окон по-прежнему виден тусклый свет, а в лунные ночи на стеклах проступают свежие отпечатки ладоней.
Но время идет. Село потихоньку оживает. Молодежь, уехавшая в города, начинает возвращаться, появляются новые семьи, рождаются дети. Старые страхи понемногу растворяются в свете нового дня. Недавно в заброшенном доме побывали ребята из краеведческого кружка районного центра. Они осторожно, с благоговением, вошли внутрь, осмотрели пустые комнаты, замеряли что-то, фотографировали.
— Место с мощной энергетикой, — сказал потом их руководитель, молодой историк. — Но ничего сверхъестественного. Просто старый дом, требующий ремонта и заботы.
И может быть, именно так оно и есть. Может быть, скоро в его окнах снова зажгется свет, зазвучат детские голоса, и память о прошлых бедах окончательно уйдет, уступив место новой, счастливой жизни. Ведь даже самое темное место можно осветить теплом человеческого сердца.