– Ты чего такая нарядная? – прищурилась соседка Валентина Николаевна, присев на скамеечку у подъезда.
– Да у меня сегодня день рождения, – улыбнулась Анна Павловна, поправляя волосы. – Сын обещал приехать, вот стол накрыла, пирог испекла. Думаю, пораньше подойти – вдруг из такси позвонит, чтоб встретила.
– А-а, ну с днём рождения, конечно. Сколько тебе нынче?
– Шестьдесят два. Сама не верю. Вроде только недавно Толя маленьким был, а теперь вон – взрослый, женатый, с ребёнком...
– Главное, чтобы не забыл. А то я свою Галку внуков с трудом вымаливаю. Всё времени нет у них. Карьеры, отпуска, фитнесы…
Анна Павловна кивнула, но что-то сжалось внутри. Сын не звонил уже неделю, хотя обычно хоть накануне да напомнит – мама, мол, не забудь, я приеду, держи борщ в горячем, пирогов не пеки, Катя на диете…
Она встала, оглянулась – седьмой подъезд, вон тот дом, где когда-то жила с мужем, Толика туда из роддома привезли. От мужа потом ушла – не сошлись характерами, как говорили раньше. Толя остался с ней. Ни в чём не нуждался, всё было: и ботинки в пору, и тетради с обложками, и велосипед, когда вышел мультик про Шурика, он просил такой же.
Домой шла неторопливо, всё оглядывалась, не покажется ли серый «Логан» сына. Но улица была пуста.
На кухне пахло ванилью. Тесто поднялось хорошо, пирог с яблоками стоял румяный, как солнышко, на краю стола. Салаты накрыты, оливье в хрустальной миске, купленной ещё при бабушке. Курицу с картошкой оставила в духовке, пусть не остывает.
Восемнадцать ноль пять. Она всё ещё верила, что просто пробки. Телефон молчал.
Анна Павловна взяла трубку, набрала номер сына. Гудки шли долго. Уже хотела положить, как услышала голос.
– Алло, мам. Извини, не могу говорить, мы в дороге.
– Толик, милый, ты едешь?
– Мам, я же тебе говорил... – голос у него был уставший. – Не получится у нас сегодня. Катя неважно себя чувствует, да и сын не спал толком. Прости. Я же тебе заранее говорил, что вряд ли…
– Ты говорил, что постараешься. Я подумала, всё же приедешь…
– Мам… – вздох в трубке. – Пойми, у меня теперь другая семья. Катя, ребёнок, у нас тут свои дела, заботы. Мы не можем вот так просто сорваться.
– То есть я теперь уже не семья? – тихо спросила Анна Павловна, и сама удивилась, как сухо прозвучало.
– Ну что ты начинаешь… Ты всё преувеличиваешь. Я люблю тебя, просто не всегда получается. Ты же не одна там, у тебя Валентина Николаевна, клуб ваш, подруги…
– Я всё поняла, Толя. Не переживай. Езжайте аккуратно.
– Мам, не обижайся, ладно? Я тебе завтра позвоню. Или послезавтра.
– Конечно.
Она отключила и долго сидела с трубкой в руке. А потом аккуратно сняла салфетки с мисок и стала раскладывать еду в контейнеры. Курица пошла в морозилку. Пирог положила на подоконник – остынет, отнесёт Валентине Николаевне.
Потом села на диван, укрылась пледом и включила старый чёрно-белый фильм, где герои говорили медленно, а музыка играла в нужных местах. Но не смотрела. Только слушала, как кто-то кого-то всё ещё любит.
Звонок в дверь. Сердце подпрыгнуло – вдруг передумал?
Но на пороге стояла Валентина Николаевна с банкой варенья.
– Я ж подумала – вдруг ты дома одна? Всё же день рождения.
– Ой, да заходи, конечно. Я только чайник поставлю.
Сидели на кухне вдвоём. Варенье оказалось из черной смородины. С пирогом хорошо пошло. Анна Павловна разговаривала мало, больше слушала. Валентина Николаевна рассказывала про дочь, которая никак не может мужа на ремонт уговорить, про внучку, которая нашла работу в магазине белья, про то, как сосед с третьего этажа уехал к дочери и теперь квартира пустует.
– Вот ведь как, – вздохнула она, отодвигая чашку, – не знаю, чего молодые ждут. Нам бы в их годы такую помощь, а они всё думают, что успеется…
– Да, – кивнула Анна Павловна. – Думают.
Она потом сидела одна, смотрела в окно. Был уже почти вечер. Фонарики зажглись во дворе, пошли мамы с колясками, где-то заорал мальчик – не поделили машинку. Собака бегала без поводка, хозяйка звала её лениво: «Джессика! Джессиииика!» – и качала головой.
Телефон молчал.
На следующий день она сходила в поликлинику, купила хлеба, принесла Валентине Николаевне банку с пирогом и немного пообщалась с её кошкой. О делах своих никому не рассказывала. Что толку?
Через неделю позвонил сын. Говорил бодро, быстро, рассказывал про зубы у младшего, про то, как Катя хочет в отпуск, может быть, махнут в Турцию, а может, в Сочи.
– Мам, ты не болей там, ладно? Скоро увидимся.
– Конечно, Толенька.
Она положила трубку и вышла во двор. Взяла газету, присела на скамейку. Рядом играли дети, один мальчишка в красной кепке что-то кричал, вытирая нос. Анна Павловна дала ему салфетку из сумки. Тот посмотрел недоверчиво, но взял.
– Спасибо, бабушка.
– Не за что. А ты как зовут?
– Паша.
– Ну вот, Пашенька. Беги, нос вытер.
Она снова посмотрела в небо. Белые облака плыли медленно, никуда не торопясь. Ей бы так – не спешить, не ждать, не надеяться. Просто быть. Как этот день. Как тёплый ветер, что гладил лицо и не требовал ничего взамен.
– А я тебя всё ищу, – голос Валентины Николаевны вывел Анну Павловну из задумчивости. – На лавочке каждый день сижу, а ты где-то пропала.
– Да дома была, – отозвалась Анна Павловна. – Книжку читала. Да и спина что-то болела, не хотелось выходить.
– Спина – это от того, что одна всё тащишь. Говорила ж тебе, давай вместе в магазин ходить. Или я тебе за продуктами схожу, всё равно гуляю каждый вечер.
– Спасибо, Валя, как-нибудь схожу. Просто, знаешь… настроение не то. День рождения прошёл, а осадок остался.
– Он не позвонил больше?
– Звонил. Через неделю. Так, походя. Поговорили, посмеялись даже… Но всё равно не то. Как будто чужой стал.
– Они все такие. Моя вон тоже, говорит: “Ты мне не мешай, я в своём ритме живу.” А какой у неё ритм? С работы в зал, из зала домой. Ребёнка няне отдаёт, сама на марафоны ездит. У них жизнь другая, Ань. Мы им как балласт.
Анна Павловна пожала плечами.
– Может, и так. Только почему-то всё равно больно.
– Потому что ты человек живой, а не мебель. А что думаешь теперь делать?
– Да ничего. Жить. А что ещё остаётся?
Они помолчали. Где-то неподалёку заиграла музыка – в доме культуры, видимо, кто-то репетировал. Звук шёл глухо, приглушённо, но мелодия угадывалась: что-то старое, из тех времён, когда Анна Павловна ещё сама водила сына за руку по тому же самому двору.
– Слушай, а поехали в Троицкий монастырь? – вдруг сказала Валентина Николаевна. – Там красиво. И воздух хороший, и лавки уютные. Там, говорят, трапезная своя, вкусно кормят. Ты всё дома, да дома. Смена обстановки тебе бы на пользу пошла.
– В монастырь? Не знаю… как-то я… не часто…
– Да там и не молиться обязательно, просто посидим. Я ж не заставляю. Там благостно как-то, тихо. В городке у нас не сыщешь тишины, вечно кто-то пилит, сверлит, сигналит…
Анна Павловна помолчала. Идея казалась странной, но почему бы и нет?
– Ладно. Когда едем?
– В пятницу. Я автобус посмотрю. Там маршрутка идёт от вокзала.
В пятницу они поехали. День был солнечный, но не жаркий. По дороге они разговаривали вполголоса, вспоминали молодость, делились рецептами, обсуждали новости. Монастырь и вправду оказался как на картинке – белые стены, цветущие клумбы, аккуратные дорожки, лавочки под липами.
Анна Павловна сидела в тени, держала в руках тёплый стакан с компотом и вдруг почувствовала, как у неё внутри что-то размораживается. Будто лёд, который сковал грудь, начал таять. Не от слов, не от событий – просто от тишины, от солнца, от того, что рядом кто-то есть.
– А у меня был брат, – вдруг сказала она. – Двоюродный. Саша. Мы в детстве дружили, а потом он уехал в Кемерово и пропал. Писал иногда, но потом перестал.
– А ты не пыталась найти?
– Нет. То сын, то работа, то мама болела… Потом как-то и забылось.
– Знаешь, – Валентина Николаевна повернулась к ней, – если бы я тогда с Галкой не поссорилась, может, всё иначе было бы. Она ведь не плохая, просто характер у неё другой. А я обиделась. Десять лет не разговаривали. А теперь хочу помириться – и не знаю, как. Страшно.
– Вот и мне страшно. С сыном даже поговорить теперь как-то неловко. Всё боюсь обидеть, задеть. Раньше – всё легко было. А теперь как будто между нами – стена.
Они молчали, наблюдая за кошкой, которая грелась на солнце возле клумбы. Потом пошли в трапезную, поели щей и гречку с котлетами. Всё было просто, но вкусно, как дома.
Вернулись поздно. По дороге домой Анна Павловна думала, что давно не чувствовала себя так спокойно.
На следующий день телефон зазвонил в девять утра. Она вздрогнула – обычно в это время никто не звонил.
– Мам, привет! Не спишь?
– Уже встала. Привет, Толенька.
– Я вот думаю… Может, приедешь к нам? На выходные? Катя вроде ничего не имеет против. Сына покажешь, а то он тебя только на фото знает.
– Конечно приеду. Только скажи – чего привезти?
– Да ничего не надо. Просто сама приезжай. Мы рады будем.
Анна Павловна долго потом стояла у окна, держа трубку в руке. Сказал – “рады будем”. Это что-то значило?
В субботу она стояла на перроне, в руках – сумка с гостинцами. Пирог, носочки, связанные для внука, баночка варенья. В поезде читала, но мысли были в другом месте. Вдруг опять передумают? Вдруг снова “у нас другая семья”? Но нет – встречал сын, улыбался, махал рукой.
– Мам, ну ты как всегда – пироги, носки, варенье… – смеялся он, забирая сумку. – Как будто из деревни.
– А я и есть из своего мира. У нас всё ещё так делают.
– И правильно делают.
Катя встретила сдержанно, но вежливо. Внук, Витя, оказался шумным, живым мальчиком, носился по квартире, показывал игрушки и даже разрешил бабушке поиграть с паровозиком.
Вечером сидели за столом, ели пиццу – Катя заказала. Пирог так и остался нетронутым.
– Мам, ты уж не обижайся. У нас тут всё на скорую руку. Катя работать будет с понедельника, я тоже… времени вечно не хватает.
– Всё хорошо. Я рада, что вы заняты. Молодые должны работать.
Катя вышла на кухню, Анна Павловна осталась с сыном.
– Мам, а ты не думай, что я тебя избегаю. Просто… правда, всё навалилось. Катя ревновала поначалу. Говорила – ты ей в жизни мешаешь, типа сравниваю её с тобой. А я ведь и не думал так. Просто ты у меня всегда была надёжная. А она – нежная. Обидчивая. Сразу думает, что её не любят.
– А ты скажи ей. Обними и скажи. Иногда мы думаем, что и так всё ясно, а на самом деле люди ждут простых слов.
Сын молчал. Потом кивнул.
– Спасибо, мам.
Когда Анна Павловна уезжала, внук обнял её за шею и прошептал:
– Бабушка, а ты скоро опять приедешь?
– Конечно, Витенька. Очень скоро.
На перроне она стояла, держась за перила. Поезд гудел. Сын махал рукой.
И в груди больше не было пустоты. Была только лёгкость. И будто что-то выровнялось в душе.
Вечером она села на скамейку у дома. Рядом Валентина Николаевна.
– Ну как?
– Хорошо.
– А голос у тебя совсем другой стал. Живой.
Анна Павловна улыбнулась.
– Просто, знаешь, Валя… Надо уметь прощать. Не ради них, а ради себя.
– А я, пожалуй, Галке позвоню.
– Вот и правильно.
И обе сидели, молчали, слушали, как ветер шуршит в листьях.
И было спокойно. Впервые за долгое время — по-настоящему спокойно.