Леонид привык измерять жизнь квадратными метрами. Метрами своего кабинета на сороковом этаже, метрами просторной квартиры с панорамными окнами, метрами личного спортзала. Его мир был выстроен, как точный механизм: утренний кофе, прочитанные за день отчеты, вечерний теннис. Он был сыт. Сыт деньгами, властью, уверенностью в завтрашнем дне. Он был эталонной, выхоленной, сытой собакой с дорогом ошейнике и собственной будкой из стекла и бетона.
Всё рухнуло в один день. Стремительно и беззвучно, как падает стекло с той самой панорамной высоты. Обвал рынка, предательство партнеров, мгновенно испарившиеся миллионы. Банки отобрали всё: офис, квартиру, даже тот самый теннисный корт, где он всего неделю назад так уверенно подавал мяч.
Он оказался на улице в буквальном смысле. Не в метафорическом «упал на дно», а на холодной, продуваемой всеми ветрами улице. Первую ночь он просидел на лавке в парке, дрожа от унижения и холода. Его грызло не чувство голода — его грыз страх. Страх неизвестности, страх будущего, в котором не было прописанного сценария.
Голод пришёл позже. На второй день. Сначала как лёгкий дискомфорт, потом как навязчивая мысль, а к концу третьих суток — как единственная, всепоглощающая реальность. Он шарил по мусорным бакам, испытывая жгучий стыд, но живот скручивало так, что стыд отступал, уступая место животному инстинкту.
Именно тогда, в подворотне, отбирая у бродячей кошки объедки курицы, с ним и заговорили.
— Эй, аристократ, — хриплый голос принадлежал немолодому человеку в потрёпанной ветровке. Его звали Семён. — Вижу, не справляешься.
Семён был волком. Не в переносном смысле. Он был голодным, тощим, злым волком, который провёл на улице десять лет. Он знал каждую помойку, каждый тёплый люк, каждого участкового в округе. Он не имел ничего, а потому был абсолютно свободен. Его сила была не в мускулах, а в этой свободе — от условностей, от страха, от будущего и прошлого.
Он взял Леонида под своеобразное покровительство. Не из жалости. Из охотничьего интереса.
— Ты сытым был, — говорил Семён, разламывая пополам украденную булку. — Сытый думает о том, как бы сохранить свою сытость. Он тяжёлый, неповоротливый, ленивый. А голодный думает только о том, как бы выжить. Каждый его шаг, каждая мысль — только об этом. Он легкий, быстрый, злой. В нем вся сила мира, потому что ему терять нечего.
Леонид слушал и постигал новую философию. Философию голода. Он учился не спать, а дремать чутким сном, улавливая шаги ночного патруля. Учился не есть, а добывать еду, проявляя хитрость и наглость, которых не было в его прошлой жизни. Он учился драться не по правилам теннисного корта, а по волчьим законам подворотни — грязно, жестоко, на поражение.
Прошёл месяц. Леонид похудел, оброс, его взгляд стал жёстким и прищуренным. Однажды вечером у ларька с шаурмой на них напали трое подростков, решивших «пошутить» над бомжами. Старый Леонид, бизнес-Леонид, сжался бы в комок, пытался бы что-то объяснить, позвать на помощь.
Но теперь он был голодным волком.
Он не думал о последствиях, о возможных ножах, о полиции. Он видел угрозу и добычу одновременно. В его сознании не было страха, только холодная, ярая решимость. Он бросился на заводилу с тихим рыком, которого сам в себе не знал. Он не дрался — он рвал и метался, не чувствуя ударов, не слыша криков. Он был силён своим отчаянием, своей ничем не обременённой злостью.
Подростки, испугавшись такой дикой, нечеловеческой ярости, отступили и убежали.
Семён, наблюдавший за этим, хрипло рассмеялся.
— Ну вот. Видишь? Теперь ты понял. Сытая собака охраняет чужое добро и боится его потерять. А голодный волк идёт и берет своё. Потому что ему нечего терять. В его пустоте — вся его сила.
Леонид стоял, тяжело дыша, с окровавленными костяшками. Он смотрел на своё отражение в грязном витринном стекле. Из него смотрел не успешный бизнесмен, не жалкий банкрот. Из него смотрел зверь. Голодный, сильный, свободный.
Он потерял всё, что имел. Но он приобрёл нечто иное — дикую, первобытную силу, прорастающую из самой глубины отчаяния. Он понял, что сытость — это клетка. А голод — это ключ. Жестокий, страшный, но единственный ключ от двери, за которой начинается настоящая, ничем не прикрытая жизнь.
«Лайк — это круто, но подписка — это надолго!»
и еще
«Сколько я еще буду делать это — неизвестно. Успей подписаться, пока канал набирает обороты!»