Дмитрий Иванович Нехлюдов? Ну как же, помним. Главный герой эпохального романа «Воскресение». Так, да не совсем. Лев Николаевич Толстой проводит князя Нехлюдова через несколько повестей и рассказов. Толстой олицетворяет в нём всё дворянство России. На примере жизни князя автор хочет показать всю духовную нищету, разврат и низость существования данного сословия.
В сентябре 1853 года Лев Николаевич Толстой, проходя службу на Кавказе, получает отпуск и приезжает в Железноводск. Там он пишет небольшой рассказ «Записки маркёра», который , по сути, является гениальным психологическим этюдом. Смело можно сказать, рассказ является прологом к вечным нравственным исканиям Л.Н.Толстого. К слову, маркЁр – человек обслуживающий бильярдный стол и его игроков. Повествование ведётся от первого лица, где рассказчиком выступает простой маркёр Федор, служащий в бильярдной аристократического клуба. Подобный литературный приём является прекрасным художественным решением. Оно позволяет Толстому достичь эффекта беспристрастного, почти протокольного свидетельства. Взгляд со стороны, взгляд «маленького человека», чье благополучие зависит от милости господ, становится зеркалом, отражающим механизм нравственной деградации. Центральная тема рассказа — всепоглощающая и разрушительная сила страсти, азартной игры как метафоры духовного рабства. В рассказе мы впервые встречаем богатого господина Нехлюдова. — персонажа, который станет главным для творчества Толстого и пройдет долгий путь духовной эволюции. Здесь он представлен молодым человеком, лишь вступающим на путь порока. Толстой познакомит с ним читателя в повестях «Отрочество» и «Юность», где Нехлюдов выступит в роли друга-наставника Николеньки Иртеньева. Затем будет повесть «Утро помещика». Его глазами мы увидим Европу в очерке «Из записок князя Нехлюдова. Люцерн». А затем писатель сделает его центральным героем своего грандиозного романа «Воскресение». Таким образом, «Записки маркёра» можно считать трагическим прологом к биографии Нехлюдова, первой главой истории его падения и последующего воскресения
«Гость большой с князем играли. Только вот я себе с машинкой круг бильярда похаживаю, считаю: девять и сорок восемь, двенадцать и сорок восемь. Известно, наше дело маркёрское: у тебя еще во рту куска не было, и не спал-то ты две ночи, а всё знай покрикивай да шары вынимай. Считаю себе, смотрю: новый барин какой-то в дверь вошел, посмотрел, посмотрел да и сел на диванчик. Хорошо.
«Кто, мол, это такой будет? из каких, то есть», думаю про себя.»
А дальше мы видим, как Нехлюдов постепенно втягивается в бильярд и остановиться уже не может. Он играет со всеми, в том числе и с маркёром и всем проигрывает. Занимает деньги и тут же их проигрывает. Толстой с хирургической точностью прослеживает путь князя Нехлюдова от блестящего аристократа до жалкой, опустошенной игрушки рока. Психологический анализ строится на деталях, которые подмечает маркёр: меняющаяся интонация голоса князя, его нервный смех, «бледное, испуганное лицо», «дрожь в руках», исчезновение былой самоуверенности.
«Сидел он, так таким фофаном смотрит, что ну! Куражный то есть из себя; ну, а как встал, подошел к бильярду, и не то: заробел. Заробел, не заробел, а видно, что уж не в своем духе. В платье, что ли, в новом неловко, али боится, что смотрят все на него, только уж форцу того нет. Ходит боком как-то, карманом за лузы цепляет, станет кий мелить — мел уронит. Где бы и сделал шара, так всё оглядывается да краснеет. Не то, что князь: тот уж привык — намелит, намелит себе руку, рукава засучит, да как пойдет садить, так лузы трещат, даром что маленький.
Сыграли две ли три партии, уж не помню, князь кий положил, говорит:
— Позвольте узнать, как ваша фамилия?
— Нехлюдов, — говорит.
— Ваш, — говорит, — батюшка корпусом командовал?
— Да, — говорит.»
Рассказ «Записки маркёра» напомнил мне роман Федора Михайловича Достоевского «Игрок». Здесь я писал о нём. Проводя параллели с творчеством Достоевского, можно сказать, что Толстой в «Записках маркёра» подходит вплотную к «достоевсковской» теме нравственного падения и раскаяния, но решает ее в своей уникальной, толстовской манере. Если для Достоевского азартная игра - это всегда бунт, страсть как форма саморазрушения и богоборчества, проявление «подпольного» сознания, то у Толстого она —проявление слабости, душевной распущенности и отсутствия внутреннего стержня. Князь Нехлюдов — не мятежный и демонический Алексей Иванович, а, скорее, жертва собственной слабохарактерности и дурного влияния. Сама атмосфера рассказа — душная, замкнутая, почти ирреальная в своей напряженности — предвосхищает накал страстей в игорных залах Достоевского. Однако если у Достоевского катастрофа всегда выплескивается наружу, ведет к исповеди, скандалу, публичному самоуничижению, то у Толстого трагедия остается запертой в пределах бильярдной, а ее кульминацией становится не истерика, а леденящее душу молчание и отчаяние:
«Сидит князь на диване, пальцем по сукну водит, все глаза опустил, и как будто сам не свой».
Фигура молчаливого, наблюдающего маркёра, этого «случайного» свидетеля чужого падения, также перекликается с мотивом стороннего наблюдателя у Достоевского, но если у последнего такой свидетель часто вовлекается в водоворот событий, то толстовский маркёр остается воплощением равнодушия и социальной пропасти. Таким образом, «Записки маркёра» — это уникальный сплав толстовского психологизма и социальной точности с темой, которая вскоре станет центральной для его великого современника, но будет решена с принципиально иных философских и художественных позиций. Даже полный крах и разорение Нехлюдова Толстой повествует словами нехлюдовского камердинера.
«Камердин у него из своих был — старичок такой седенький, простой, ничего политики не знал. Вот и поразговорились мы с ним.
— Что, — говорит, — мы тут живем с барином! Совсем замотались, и никакой им ни чести, ни пользы нет от Петербургу от этого. Из деревни ехали, думали: будем как при покойнике барине, царство небесное, по князьям, по графам да по генералам ездить; думали: возьмем себе какую из графинь кралю, с приданым, да и заживем по-дворянски; а выходит на поверку, что мы только по трахтирам бегаем — совсем плохо! Княгиня-то Ртищева ведь нам тетка родная, а князь Воротынцев тятенька хресный. Что ж? только на Рождество был раз, да и носу не кажет. Уж ихние люди и то смеются мне: что, мол, ваш барин-то, видно, не в папеньку пошел. Я раз и говорю ему:
— Что, сударь, к тетеньке не изволите ездить? Они скучают, что вас давно не видали.
— Скучно, — говорит, — там, Демьяныч!
Поди ты! только и веселья нашел, что в трахтире. Хоть бы служил что ли, а то нет: занялся картами да прочим, а уж евти дела никогда к добру не поведут... Э-эх! пропадаем мы, так, ни за грош пропадаем!.. У нас от барыни-покойницы, царство небесное, богатейшее именье осталось: тысяча душ слишком, тысяч на триста лесу было. Всё заложил теперь, лес продал, мужичков разорил, и всё нет ничего. Без господина, известно, управляющий сам больше господина... дерет с мужика последнюю шкуру, да и шабаш. Ему что? набить бы только карман, а там хоть с голоду все помирай. Намедни пришли два мужичка, жалобы принесли от всей вотчины.»
Финал драмы – попытка самоубийства. Финал рассказа, как приговор нищему духом дворянству. Он содержится в строках прощальной записки Нехлюдова.
««Бог дал мне всё, чего может желать человек: богатство, имя, ум, благородные стремления. Я хотел наслаждаться и затоптал в грязь всё, что было во мне хорошего.
«Я не обесчещен, не несчастен, не сделал никакого преступления; но я сделал хуже: я убил свои чувства, свой ум, свою молодость.
«Я опутан грязной сетью, из которой не могу выпутаться и к которой не могу привыкнуть. Я беспрестанно падаю, падаю; чувствую свое падение и не могу остановиться. Мне легче бы было быть обесчещенным, несчастным или преступным: тогда было бы какое-то утешительное, угрюмое величие в моем отчаянии. Ежели бы я был обесчещен, я бы мог подняться выше понятий чести нашего общества и презирать его. Ежели бы я был несчастлив, я бы мог роптать. Ежели бы я сделал преступление, я бы мог раскаянием или наказанием искупить его; но я просто низок, гадок, знаю это — и не могу подняться.
- «И что погубило меня? Была ли во мне какая-нибудь сильная страсть, которая бы извиняла меня? Нет.
- «Семерка, туз, шампанское, желтый в середину, мел, серенькие, радужные бумажки, папиросы, продажные женщины — вот мои воспоминания!
- «Одна ужасная минута забвения, низости, которой я никогда не забуду, заставила меня опомниться. Я ужаснулся, когда увидел, какая неизмеримая пропасть отделяла меня от того, чем я хотел и мог быть. В моем воображении возникли надежды, мечты и думы моей юности.
- «Где те светлые мысли о жизни, о вечности, о Боге, которые с такою ясностью и силой наполняли мою душу? Где беспредметная сила любви, отрадной теплотой согревавшая мое сердце? Где надежда на развитие, сочувствие ко всему прекрасному, любовь к родным, к ближним, к труду, к славе? Где понятие об обязанности?»
P.S. Статья написана в рамках литературного марафона в часть 197-летия со дня рождения Л.Н. Толстого. Марафон организовала очаровательная хозяйка интереснейшего канала «БиблиоЮлия».
Всего Вам самого доброго! Будьте счастливы! Вам понравилась статья? Поставьте, пожалуйста, 👍 и подписывайтесь на мой канал