Тишина в лазарете после ухода Дамблдора и Макгонагалл была оглушительной. Её нарушало лишь тяжёлое, прерывистое дыхание Седрика и сдавленные всхлипывания его отца. Гермиона тихо плакала, уткнувшись лицом в одеяло на краю кровати Гарри. Рон сидел, ошеломлённо уставившись в пол, его руки беспомощно лежали на коленях.
Гарри закрыл глаза, но стоило ему это сделать, как перед ним снова возникали вспышки: насмешливое лицо Волан-де-Морта, зелёный свет, летящий в Седрика, восторженные лица Пожирателей Смерти. Он снова чувствовал леденящий холод ужаса и всепоглощающую ярость.
— Он… он действительно вернулся, да? — тихо, почти шёпотом, спросил Рон, наконец подняв на Гарри взгляд, полный страха и неверия. — Это не шутка. Не… не показалось.
— Он вернулся, — голос Гарри прозвучал хрипо и чуждо. — Я видел его. Я чувствовал его. Он… — Гарри замолчал, сглотнув ком в горле. — Он убил бы меня. Если бы не… не это. — Он слабо указал на свою грудь, где под пижамой лежали медальон с фениксом и шрам.
— Но ты отбился! — воскликнула Гермиона, поднимая заплаканное лицо. В её глазах, помимо слёз, горел огонь восхищения. — Профессор Макгонагалл сказала! Ты сражался с ним!
— Я не сражался, — мрачно возразил Гарри. — Я выживал. Я просто хотел… отойти подальше. А потом… палочки соединились. Снова.
Он коротко, отрывисто, опуская самые страшные детали, рассказал им о кладбище. О руке Уизли, вылезшей из котла. О Питере Петтигрю. О том, как Седрик просто упал замертво от безразличного «Убить лишнего». О дуэли. О Призраках прошлого, вышедших из его палочки. О том, как он схватил Седрика и Кубок в последнем отчаянном порыве.
Рон и Гермиона слушали, затаив дыхание, их лица постепенно становились всё бледнее.
— Петтигрю… — с ненавистью выдохнул Рон. — Я бы его… я бы его…
— Позже, Рон, — строго оборвала его Гермиона, хотя в её глазах тоже мелькнула ярость. Она снова посмотрела на Гарри. — А потом появились профессора?
— Дамблдор… он появился будто из ниоткуда. И Макгонагалл. Они… — Гарри на секунду зажмурился, пытаясь собрать в голове хаотичные картины боя, — они были как… как буря. Они не испугались. Они просто атаковали.
Он умолк, и снова в памяти всплыло лицо Волан-де-Морта — не торжествующее, а яростное, обманутое в своих ожиданиях.
— Он не ожидал этого, — тихо сказал Гарри. — Он думал, что все будут отрицать. Что ему дадут время. Но теперь… теперь он знает, что Дамблдор готов.
Из-за занавески Седрик снова застонал, на этот раз громче. Его тело дёрнулось. Амос Диггори засуетился, что-то успокаивающе бормоча.
— Что с ним? — снова, уже в сотый раз, спросил Рон, но на этот раз без намёка на сомнение, только с жалостью и ужасом.
— Он заглянул за занавес, Рон, — так же тихо ответила Гермиона, глядя на вздрагивающую фигуру за пологом. Её голос дрожал. — Профессор Макгонагалл говорила… Авада Кедавра… она не просто убивает тело. Она разрывает душу. Его душа… она была на том берегу. Вернуть её обратно — это чудо, но… она повреждена.
Гарри сжал кулаки. Он спас Седрика от смерти, но принёс ли он назад Седрика? Того сильного, доброго, уверенного в себе парня? Или он принёс назад лишь его тень, навсегда искалеченную ужасом?
Чувство вины, острое и едкое, подступило к горлу. Может быть, лучше бы…
— Не смей, — вдруг резко сказала Гермиона, будто прочитав его мысли. Её глаза сверкнули. — Не смей даже думать, Гарри Поттер! Он жив. Ты подарил ему шанс. Шанс, которого не было у твоих родителей, у родителей Невилла! Ты был храбр. Необычайно храбр.
— Она права, — неожиданно поддержал Рон, с трудом подбирая слова. — Ты… ты сделал то, что никто другой не смог бы. Ты спас его. А всё остальное… мы как-нибудь разберёмся. Мы всегда как-нибудь разбираемся.
В его простых, неуклюжих словах была такая искренняя вера, что Гарри почувствовал, как тяжёлый камень на его душе сдвинулся на миллиметр.
В это время дверь лазарета снова отворилась, и на пороге показалась группа людей. Во главе — суровый и молчаливый Северус Снегг. За ним — несколько Авроров в темно-синих мантиях, с серьёзными, напряжёнными лицами.
Снегг холодным взглядом окинул палату, остановился на Гарри, затем на занавеске, за которой лежал Седрик.
— Поттер, — произнёс он без предисловий. — Авроры будут брать у вас показания. Опишите всё, что видели и слышали. Каждую деталь. Не утаивайте ничего, даже если она кажется вам незначительной. — Его взгляд скользнул по бледным лицам Рона и Гермионы. — Мисс Грейнджер, мистер Уизли, вам здесь больше нечего делать. Идите. Вы лишь мешаете.
— Но профессор… — начала было Гермиона.
— Идите, — повторил Снегг с такой ледяной окончательностью, что даже она не посмела возразить.
Рон и Гермиона нехотя поднялись, бросив на Гарри взгляды, полные беспокойства.
— Мы придём позже, — пообещала Гермиона шёпотом.
— Держись, — буркнул Рон.
Они вышли, и дверь закрылась за ними. В палате остались только Гарри, Седрик с отцом, мадам Помфри и люди в синих мантиях. Воздух снова наполнился напряжением.
Один из Авроров, высокий, с шрамом на щеке, подошёл к кровати Гарри. Его выражение лица было не враждебным, но жёстким и профессиональным.
— Гарри Поттер? Я Аврор Уильямсон. Начнём с самого начала. Как вы оказались на кладбище в Литл-Хэнглтоне?
Гарри глубоко вздохнул. Ему снова предстояло пройти через этот ад. Но теперь он был не один. Теперь за его спиной стоял Дамблдор, разгромивший всё Министерство. Теперь у него были друзья, которые верили в него.
И теперь он знал точно — война началась. И его только что назначили на передовую.
Он посмотрел на серьёзное лицо Аврора и кивнул.
— Мы схватили Кубок одновременно…
Аврор Уильямсон достал тонкий серебряный прибор, похожий на стебель с завитком на конце. Он мягко завис в воздухе и замер, нацелившись на Гарри.
— Скиммер, — коротко пояснил Уильямсон, заметив его взгляд. — Фиксирует речь, не искажает. Продолжайте, мистер Поттер.
Гарри кивнул, сглотнул и начал. Его голос поначалу срывался, но по мере рассказа он становился твёрже. Он говорил всё, как было, не приукрашивая и не скрывая своего страха.
—... и тогда Кубок дернул нас. Не так, как Портативный ключ, а резче, сильнее. В глазах потемнело. Мы приземлились на камни, больно. Было темно, холодно. Я сразу понял, что это не часть задания. Седрик тоже.
Он описал кладбище. Склеп Риддлов. Высокую ограду. И ощущение — тяжёлое, давящее, словно воздух был наполнен ядом.
— Из-за склепа вышел он. Питтегрю. Он нёс что-то на руках... завёрнутое в тряпки. Оно было... уродливое. Маленькое, сморщенное, но злое. Оно смотрело на нас. А потом...
Гарри замолчал, его взгляд снова стал отсутствующим. Он смотрел куда-то сквозь стену лазарета, снова видя ту ночь.
— Диггори, — тихо сказал Уильямсон, не подгоняя, но возвращая его к реальности.
— Питтегрю... он оглушил Седрика. Импедиментом. А потом... потом он достал нож. — Голос Гарри стал тише, но чётче. Он говорил, заставляя себя помнить каждую деталь. — Он... он отрезал себе руку. Кисть. Бросил её в котёл, который стоял там же.
Авроры переглянулись. Один из них, помоложе, побледнел.
— Потом... он подошёл ко мне. Разрезал рукав. Провёл лезвием по руке. — Гарри машинально коснулся предплечья, где под бинтами скрывался порез. — Кровь... он собрал её в склянку и вылил в котёл. А потом... он бросил в него этот... этот комок. И произнёс заклинание. Длинное, сложное. Я не расслышал.
Он описал, как из котла поднялся столб пара, как из него вышла высокая, худая фигура. Как Волан-де-Морт встал во весь рост, принял от Питтегрю мантию и палочку.
— Он был... другим. Молодым. Но глаза... глаза были те же. И голос. Он... он был счастлив. Он смеялся. Потом он коснулся палочкой своего Знака, и они начали появляться. Со всех сторон. Из ниоткуда. В масках и чёрных плащах. Они встали кругом.
— Сколько их было? — спокойно спросил Уильямсон.
— Я... я не считал. Много. Десять... пятнадцать... может, больше. Они молчали. Смотрели.
И тогда Гарри дошёл до самой страшной части. До того, как Волан-де-Морт рассказал им свою историю. Как он назвал их «верными» и «вернувшимися». Как он говорил о предателях. И как его взгляд упал на Седрика.
— Он сказал... «Убить лишнего». Просто так. Без всякой причины. И один из них... тот, что стоял ближе всех... он поднял палочку. Я закричал. Я пытался встать, но Питтегрю меня держал. Прозвучало заклинание. Зелёный свет. И Седрик... он просто упал. — Голос Гарри сорвался. Он сжал кулаки, чтобы они не дрожали. — Он не боролся. Не успел даже понять. Он просто... упал.
Из-за занавески донёсся сдавленный стон Амоса Диггори. Мадам Помфри что-то сердито прошептала, и звуки стихли.
— Продолжайте, — тихо сказал Уильямсон. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря.
Гарри рассказал о пытке. О том, как Волан-де-Морт пытался сломать его перед своими последователями. О насмешках. О том, как заставлял его кланяться.
— А потом... он сказал, что мы будем драться. Как с моим отцом. Он велел мне поклониться. Я не стал. Тогда он снова применил Круциатус...
Гарри замолчал, пытаясь найти слова для того, что произошло потом.
— И тогда... со мной что-то случилось. Внутри. Будто что-то... проснулось. Стало горячо. И боль в шраме... она стала другой. Не просто болью, а... связью. Я почувствовал его ярость. Его удивление. И когда он произнёс Авада Кедавра... я не думал. Я просто... выставил палочку. И из неё вышло не то заклинание, что я хотел. Вышло... что-то золотое. Светлое. Оно ударило в его зелёный луч. И они соединились.
Он описал золотую сеть. Призраков, вышедших из его палочки: отца, матери, Берта Джейкса... и старого Магла, Фрэнка Брайса. Как они говорили с ним, как поддерживали его.
— Они сказали мне бежать. Держаться. А потом... я услышал его. Дамблдора. Он сказал: «Отойди от моего ученика, Том». И всё... всё изменилось.
Далее рассказ пошёл быстрее. Появление Дамблдора и Макгонагалл. Начало хаотичной, яростной битвы. Каменные статуи, ожившие по воле Дамблдора. Заклинания Макгонагалл, которые она метала с яростью, которую Гарри никогда в ней не видел.
— Я понял, что надо брать Кубок. И... и нельзя было оставлять его. Седрика. Я приподнял его Вингардиум Левиосой. Профессор Макгонагалл крикнула, чтобы я брал Кубок и уходил. Она прикрывала меня. А Волан-де-Морт... он был в ярости. Он кричал. Кидал в нас заклятья... но Дамблдор парировал их. Одно он превратил в бабочек... — Гарри покачал головой, до сих пор не веря в увиденное. — Я схватил Кубок одной рукой, а другой — за мантию Седрика. И... меня дёрнуло. Всё завертелось. Последнее, что я видел... это лицо Волан-де-Морта. Оно было... не просто злым. Обезумевшим от злости. И всё было залито огнём от заклятий Дамблдора.
Он умолк. В лазарете воцарилась тишина. Скиммер тихо щёлкнул и опустился в руку Уильямсону.
Аврор несколько секунд молча смотрел на Гарри, его лицо было нечитаемым.
— Вы уверены, что один из Пожирателей Смерти произнёс Авада Кедавра в мистера Диггори? Не сам Волан-де-Морт?
— Да, — твёрдо сказал Гарри. — Волан-де-Морт только приказал. Это сделал другой.
Уильямсон кивнул и сделал пометку на пергаменте, который парил рядом с ним.
— Можете описать того, кто это сделал? Рост? Телосложение? Голос? Любую деталь.
Гарри зажмурился, снова пытаясь вызвать в памяти тот момент.
— Он... был высоким. Выше других. Широкий в плечах. Шёл уверенно. Маска... как у всех. Но когда он поднял палочку... у него на рукаве была пряжка. Серебряная. В виде... змеи? Или дракона? Что-то такое. И... он не сказал ни слова. Просто сделал это.
Уильямсон снова обменялся взглядами с напарниками. Эта деталь, видимо, что-то для них значила.
— Мистер Поттер, — сказал Аврор, складывая пергамент. — Вы проявили невероятное мужество. Ваши показания... они бесценны. Мы обязательно найдём того, кто это сделал.
Он повернулся, чтобы уйти, но Гарри остановил его.
— Министерство... теперь им придётся поверить? Да?
Уильямсон на мгновение задержался. Его лицо смягчилось.
— После того, как директор Дамблдор и профессор Макгонагалл выступили в Визенгамоте... после того, как мы нашли тело Фрэнка Брайса на том кладбище... и после ваших показаний, мистер Поттер, — он кивнул в сторону Скиммера, — даже Корнелиус Фадж не сможет долго прятать голову в песок. Мир изменился. С сегодняшнего дня.
Авроры вышли, оставив Гарри наедине с гулом их слов. «Мир изменился».
Он откинулся на подушки, чувствуя страшную усталость. Он сделал всё, что мог. Теперь оставалось только ждать. И пытаться не сходить с ума от звука прерывистого дыхания Седрика, которое было вечным напоминанием о той цене, которую заплатили за то, чтобы этот мир изменился.
Мадам Помфри, заставив Гарри выть ещё одно зелье — на этот раз густо-синее и пахнущее мятой с оттенком тухлых яиц, — наконец, отступила, позволив ему в полумгле лазарета погрузиться в тяжёлые, беспокойные мысли.
Тишину нарушало лишь ровное, наконец-то пришедшее в норму дыхание Седрика. Мадам Помфри сумела ввести ему мощное снотворное, и он погрузился в глубокий, пусть и неспокойный, сон. Амос Диггори, обессиленный, задремал, склонившись на табуретке у кровати сына, его рука по-прежнему сжимала руку Седрика.
Гарри смотрел в потолок, чувствуя, как адреналин окончательно покидает тело, оставляя после себя пустоту и дрожь в коленях. Он закрыл глаза, и снова перед ним вспыхнули отсветы зелёных заклятий, смех Пожирателей...
Он не услышал, как дверь открылась. Он почувствовал. Тихое присутствие, наполняющее комнату спокойной, неоспоримой силой. Гарри открыл глаза.
Альбус Дамблдор стоял у его кровати. Он снял свои роскошные бардовые мантии и остался в простом тёмно-синем халате. Он выглядел усталым. Не физически — его осанка была по-прежнему прямой, — но усталость лежала печатью в глубине его голубых глаз, за полумесяцами очков. Он молча смотрел на Гарри, и в его взгляде не было ни жалости, ни паники. Было понимание. И бесконечная, суровая печаль.
— Профессор, — прошептал Гарри, пытаясь приподняться.
— Лежи, мой мальчик, лежи, — мягко сказал Дамблдор. Он провёл рукой по воздуху, и стул сам тихо подъехал к кровати. Директор опустился на него, сложив руки на коленях. — Как ты себя чувствуешь?
— Всё... нормально, — автоматически ответил Гарри, но под взглядом Дамблдора его собственная ложь показалась ему жалкой. Он опустил глаза. — Нет. Ужасно.
— Это единственно возможный и единственно правильный ответ после того, через что тебе пришлось пройти, — сказал Дамблдор. Его голос был тихим, предназначенным только для двоих. — Я принёс тебе кое-что. Мадам Помфри, я уверен, не одобрит, но некоторые раны лечатся не только зельями.
Он достал из складок халата небольшой кристальный флакон с золотистой жидкостью внутри — Сокровищницу памяти.
— Твои воспоминания о сегодняшней ночи, Гарри, — сказал Дамблдор, серьёзно глядя на него. — Авроры забрали свою копию для суда. Но эти... они твои. Ты можешь оставить их здесь, — он легонько потряс флакон, — пока не будешь готов смотреть на них без того, чтобы сердце выпрыгивало из груди. Или ты можешь хранить их в себе. Но помни: самые страшные воспоминания, запертые внутри, имеют свойство гнить и отравлять душу. Иногда... иногда лучше вынести их на свет и изучить. Когда придёт время.
Гарри смотрел на мерцающий флакон. Часть его отчаянно хотела, чтобы эти воспоминания забрали подальше. Другая часть понимала, что они — его оружие. Его доказательство.
— Я... я оставлю их у вас, — тихо сказал он. — На время.
Мудрая улыбка тронула губы Дамблдора.
— Благоразумное решение. — Он убрал флакон обратно. — Теперь о делах мирских. Заседание Визенгамота завершилось. Корнелиус Фадж... — Дамблдор слегка вздохнул, — был вынужден признать очевидное. Пока что — лишь в узком кругу. Официального заявления пока не будет. Он цепляется за свою иллюзию безопасности как тонущий за соломинку. Но соломинка трещит.
— Значит... он всё ещё не верит? — с горечью спросил Гарри.
— Он верит в то, во что хочет верить. Но давление растёт. Обнаружение тела магла Фрэнка Брайса, показания Авроров, ярость Амоса Диггори... и, должен признаться, моя собственная довольно резкая позиция, — в глазах Дамблдора мелькнула искорка, — делают его позицию шаткой. Министерство начнёт действовать. Тихо, пока. Но начнёт.
— А он? Волан-де-Морт? — прошептал Гарри.
— Он, — лицо Дамблдора стало суровым, — теперь знает, что его возврашение не осталось тайной. Он знает, что я в курсе. Это меняет его планы. Он будет действовать осторожнее, хитрее. И... опаснее. Он не простит такого унижения.
Гарри кивнул, снова чувствуя холодный комок страха в желудке.
— Профессор... Седрик... — он с трудом выговорил имя. — Он... он поправится?
Дамблдор посмотрел на спящую фигуру за занавеской. Его взгляд снова стал печальным.
— Тело — да. Мадам Помфри и я сделаем всё возможное. Но душа... Душа, увидевшая то, что не предназначено для живых, никогда не забывает этого полностью. Ему потребуется время. И поддержка. Твоя в том числе. Ты подарил ему шанс, Гарри. Теперь мы все должны помочь ему этот шанс использовать.
Он помолчал, а затем перевёл свой пронзительный взгляд обратно на Гарри.
— И теперь о тебе. Ты стал целью номер один для Тёмного Лорда. Ты не только мальчик, который выжил. Ты — мальчик, который снова бросил ему вызов. И победил. Тот факт, что ты остался жив, выстоял в схватке с ним, заставил палочки соединиться... это сделает тебя символом для одних и величайшей угрозой — для других.
— Я не хочу быть символом, — мрачно пробормотал Гарри.
— Я знаю, — мягко сказал Дамблдор. — Но у нас редко бывает выбор в таких вещах. Твоя безопасность теперь — наш главный приоритет. На лето... мы придумаем что-то получше, чем тётя и дядя. Обещаю.
В его тоне была такая твёрдая уверенность, что Гарри поверил ему безоговорочно.
— А что теперь? — спросил Гарри.
— Теперь, — Дамблдор поднялся со стула, и его фигура снова обрела масштабы могущественного волшебника, а не уставшего старика, — мы готовимся. Мы укрепляем Хогвартс. Мы ищем союзников. И мы учимся. Тебе, Гарри, предстоит учиться как никогда усердно. Ты столкнулся с силой, против которой обычные заклинания бессильны. Но есть иная магия. Более глубокая. И она ответила тебе сегодня. Мы должны понять её.
Он сделал паузу у двери.
— Отдыхай. Завтра... завтра начнётся новая жизнь. А пока... — он кивнул в сторону тарелки с печеньем, которую незаметно принесла мадам Помфри, — рекомендую имбирное. Невероятно помогает при треморе после противостояния Тёмным Лордам. Проверено.
С этими словами он вышел, оставив Гарри наедине с тишиной, обещаниями и тарелкой печенья.
Гарри взял одно имбирное печенье, надкусил. Оно было острое и сладкое одновременно. И странным образом... он действительно почувствовал себя чуть лучше.
Он был не один. Дамблдор был на его стороне. И он готовился к войне.
Впервые за этот вечер Гарри почувствовал не только страх, но и слабый, едва зарождающийся проблеск надежды.