Вышло так, что пришлось мне на время определиться на службу ночным сторожем при городском морге. Должность спокойная, сутки через трое; клиенты, как водится, не беспокоят, претензий не имеют.
Поначалу, признаться, было и боязно, и противно. Постепенно привык.
Как-то раз заступаю на смену. Сменяю старого сторожа, Ефимыча. Человек он был молчаливый, служил здесь, кажется, со времён царя Гороха и за выслугу лет ему делали некоторые послабления - часто он находился на работе в состоянии подвыпившем...
В тот день у сторожа не было ни в одном глазу. Что уже меня удивило. А перед уходом Ефимыч вдруг бросил мне, отводя глаза:
- Ты нынче на ночь в дежурке запрись крепче и не выходи, чего бы там ни было. Ночь предстоит дурная. Полнолуние первое, всякое статься может.
Естественно, меня это задело. Я, человек с университетским образованием, выслушиваю наставления от полуграмотного сторожа! Не сдержался, отпустил в его адрес несколько колкостей.
Ефимыч выслушал молча, без обиды, лишь вздохнул:
- Ну, как знаешь. Я предупредил. - И ушёл, постукивая палкой по коридору.
К концу дня я бы, пожалуй, и забыл об этом разговоре, если бы не одна деталь: Ефимыч был на редкость трезв и говорил без тени насмешки, с какой-то усталой серьёзностью. Весь вечер у меня на душе скреблось: трезвый Ефимыч - это уже не шутка.
Поздно вечером ушли все работники морга. Я запер за ними дверь и остался в полном одиночестве. Обошёл холодильные камеры, проверил прозекторскую, потушил лишний свет и вернулся в свою конуру. Расположение было такое: входная дверь, рядом - дежурка, а от неё длинный, в виде буквы «Т», коридор, упирающийся в двери покойницкой и прочих кабинетов. В коридоре горели тусклые лампы; в дежурке же свет я выключил, как это обычно делали сторожа. Все двери, кроме наружной, были не заперты, а лишь притворены. На двери дежурки имелась задвижка, но ею никогда не пользовались. Так было и в тот вечер.
На улице стояла гробовая тишина: ни ветра, ни гула машин. Луна висела низко и уныло. Я взялся за книгу, но читалось плохо; поминутно прислушивался к тишине. Около полуночи меня стало клонить в сон. Я уже собрался прилечь, как вдруг услышал в коридоре тихий, едва уловимый скрип. Точно кто-то приоткрыл дверь.
Я выглянул из дежурки. Коридор тонул в тусклом, мертвенном свете; в дальнем его конце, у дверей, сгущалась мгла, и ничего нельзя было разглядеть. Стало как-то не по себе. Решил, однако, пройти и посмотреть, не сквозняк ли это. Чтобы придать себе бодрости, зашагал твёрдо, и шаги мои гулко отдавались под сводами. И тут я ощутил - нет, даже не увидел, а именно ощутил кожей - какое-то движение впереди, в темноте.
Ясно вспомнились слова Ефимыча: «Запрись и не выходи...» Медленно, пятясь, я отступил в дежурку, захлопнул дверь и с дрожью в пальцах задвинул щеколду.
В тот же миг по коридору донёсся шорох быстрых, шаркающих шагов. Они приблизились к самой двери и замерли. Затем дверную ручку снаружи дёрнули с такой силой, что дверь подала на миллиметр, упёршись в задвижку. В щели мелькнуло что-то тёмное, и в комнату потянуло сладковатым, тошнотворным запахом тления и формалина.
В следующее мгновение я вцепился в ручку с дикой, животной силой. А с той стороны что-то немое, ужасное и настойчивое рвалось ко мне. Оно скреблось в дверь, дёргало ручку, шарило по косяку - и всё это в зловещей, неестественной тишине. Не было слышно ни дыхания, ни стонов. Лишь тянуло из-за двери леденящим холодом и запахом смерти.
С рассветом атака прекратилась. В коридоре воцарилась мёртвая, давящая тишина. Но я ещё долго не мог разжать пальцы, побелевшие от напряжения; так и стоял, прикованный к ручке, как к якорю спасения.
Меня вернул к действительности настойчивый звонок. Пришлось отпереть. Сменщик, румяный и весёлый, ввалился в прихожую.
- Эх, брат, как ты заспался! Час уже звоню! - удивлённо воскликнул он.
Я что-то пробормотал про нездоровье, про сквозняк, про то, что лучше бы мне сегодня отдохнуть.
Рабочий день был в разгаре, а я всё не мог собраться уйти. Курил на крыльце, и нервы мои были натянуты, как струны. Старший прозектор (главврач патологоанатомического отделения), куря рядом, о чём-то меня расспрашивал, а я отвечал машинально, и в голове стучала одна мысль: «Бред, горячка, этого не могло быть!»
В это время на крыльцо вышел практикант, молодой медик.
- Андрей Петрович, странный случай. Готовлю к вскрытию того утопленника, что третьего дня доставили, а у него под ногтями - засохшая белая краска.
- Ну, и что же тут удивительного? - лениво спросил прозектор.
- Да краска-то старая, а вот повреждения на ногтях - свежие, посмертные, я полагаю.
Они ушли, а я медленно подошёл к двери дежурки. На гладкой, выкрашенной белой масляной краской поверхности, на уровне моего роста, зияли свежие, глубокие царапины, будто оставленные в отчаянной борьбе, и кое-где виднелись сколы до самой древесины.
