Её звали Акулина. В «ревизской сказке» против фамилии её матери было аккуратно выведено: «дворовая». Это означало многое. У крестьян-пашенных был надел и община, у дворовых - комната под лестницей и хозяин, которому служишь с утра до ночи.
Земли нет, своего угла нет, опоры - тоже. Если барин захочет - отдаст в хозяйство соседу, «подарит» на именины куму или продаст «в дом» в Петербург. Так и жили: между кухней, людской и барским коридором.
- Акулина! - звала повариха Авдотья, - неси самовар! Гости к чаю!
- Несу, маминька, - отвечала девка, хотя Авдотья ей не мать. Зато иногда защищала от приказчика.
В усадьбе всё было размерено: нижайшие поклоны, беготня по поручениям, звон столового серебра. Хозяин любил порядок: чтобы всё сверкало и все помнили своё место.
«Дворовые - имущество, - любил повторять он, - без этого порядка Россия бы развалилась».
И ведь так и было по закону: до 1861 года дворяне распоряжались людьми, как скарбом. Продажа «с рук», через поверенных, через объявления в газетах - обычная, хоть и стыдливая практика; про такие объявления шептались, но считали делом житейским.
Однажды у барина случился спор с соседом - карточный долг и прихоть уровня «ах, какой у вас ловкий мальчик да проворная девка, продайте-ка». Вечером приказчик, проверяя списки, сказал так, словно речь о двух табуретах:
- С завтрашнего дня Гришку во двор Карповых, Акулину - к золовке в Москву. Учти, девка, - он понизил голос, - хозяин дал «вольную» на случай доброго выкупа. Но пока - служба.
- А мне матушку оставить? - вырвалось у неё.
- Матушка останется, - пожал плечами. - Тебя купят для дома, не для поля.
Вот и всё. Семья - не семья, любовь - не любовь. У дворовых браки без согласия барина не венчались, а если венчались тайком - дети всё равно шли за матерью, крепостными же. «Разлученные семьи» - не газетный заголовок, а будни: продадут поодиночке, и ищи ветра в поле.
В Москве её встретили как вещь, которой радуются из-за полезности. Хозяйка сразу спросила:
- Шить умеешь?
- Умею, барыня.
- Танцевать не нужно, - холодно сказала хозяйка, - да и виды у тебя не те. Будешь при белье и в детской.
С этого дня руки Акулины пахли щёлоком и мылом: крахмалила, гладила, ночью подшивала рубашки. Иногда хозяйка брала её в театр: у некоторых дворян были целые «крепостные труппы», и казалось - вот она, сцена, свобода, искусство. Но для актёров и музыкантов, как и для прачек, судьба решалась одним росчерком пера: сегодня ты Мельпомена, завтра - «отдана в дом» в другой уезд.
- Тётенька Акулина, - шептал барчонок в камзоле, - разве вы не хотите на волю?
Она усмехалась:
- Воля - это бумажка с подписью. А бумажка - это деньги. У меня их нет.
Иногда приходил приказчик и, будто невзначай, оставлял на столике у самовара Петербургские ведомости - «газету для господ». Там, среди объявлений о квартире и экипажах, можно было наткнуться на короткое: «Продаётся девка лет 18, шьёт, гладит, при детях пригодна». Не имя - товарное описание. Акулина смотрела и молчала. Живым товаром быть - значит каждую минуту ждать, что тебя поставят «с рук».
Случалось и другое. Домовой человек оступился, хозяйку разгневал - и вот уже приказчик пишет рапорт: «Отдать в рекруты» - мужчин, «отослать на фабрику» - женщин. Кто попадал на мануфактуры, понимал: это не театр и не парадная. Там гул, пыль, надсмотрщик с кнутом и работа до изнеможения. Знавали дворовые и крепкие барские руки, и «любовь» хозяев, которая заканчивается приказом «выдать замуж туда-то»: не про чувство история, а про удобство.
- Барыня, можно ли мне за Андрея пойти? - робко попросила как-то Акулина. Андрей - кучер, спокойный, с ясными глазами.
- Посмотрим, - сказала хозяйка и посмотрела на мужа. Тот пожал плечами: неохота было терять хорошую прачку.
- Пока рано, - решила барыня,- где же мы возьмём другую?
Вот и всё решение. Любовь - в очереди, потому что бельё само себя не выстирает. Вечером Андрей подошёл у ворот.
- Что сказали?
- «Пока рано».
Он постоял молча, потом улыбнулся:
- Значит, ещё попросим. Воля долго в дом не приходит, но иногда заглядывает.
Весть о «воле» пришла не сразу и не громом: сначала прошёл слух о новом царе, потом - о смягчении срока солдатской службы, потом - о комиссиях и «положениях». 19 февраля 1861 года объявили Манифест. Для дворовых он означал особенно странную свободу: земли - никакой, только личное освобождение и обязанность ещё два года отслужить «по прежнему найму», пока хозяева перестроят хозяйство. Пашенные спорили о «отрезках» земли, о выкупе, о мире; дворовым спорить было почти не о чем - и спорить было не с кем.
- Ты слышала, - шепнула Авдотья в людской, - нас отпускают. Всех.
- Куда? - спросила Акулина почти по-детски.
- Куда сможешь, туда и иди, - пожала плечами повариха. - Кто в город, кто по найму останется. У кого руки к делу, тот не пропадёт.
Свобода, когда она приходит слишком поздно, всегда похожа на снег в апреле: радует - и тут же беспокоит. Вчера у тебя был хоть и чужой, но дом; сегодня - улица, рынок труда, «паспортная книжка», которую надо получить у полиции, и хозяева, теперь уже «наниматели». Одни оставались в тех же домах за плату, другие шли в прачечные, на мануфактуры, в прислуги. Немало тех, кто, не выдержав свободы без средств, возвращались - просили «нанять», потому что привычное рабство бывало надёжнее неизвестности.
Акулина выбрала город. Шила, брала бельё «на дом», к исходу года сняла угол на Хорошёвке - не под лестницей, но и не парадная. Андрей, которого всё-таки отпустили на другой двор, нашёл её сам: через ломовую упряжку и знакомого городового.
- Ну что, - сказал, снимая шапку у порога, - теперь уж никто не скажет «пока рано»?
Она улыбнулась впервые за долгие годы так, что у неё дрогнули не руки, а сердце.
История дворовых редко заканчивалась красиво. Свобода без земли - половинчатая свобода. Многие «домовые люди» так и остались в наймах, в чьих-то кухнях и прачечных, только теперь с оговоренной платой.
Но кое-что изменилось навсегда: голос, который прежде гасили в дверях приказной, вдруг стал весомее. Человека перестали переписывать вместе с табуретами. Венчаться можно было без барского «добра». И если не сразу, то по капле, по ниточке, жизнь начинала принадлежать тебе.
Когда Акулина вспоминала усадебный коридор с резным зеркалом и свой первый страх - не за ужин, а за себя, - она понимала: главное в этой истории не «вольная бумага», а право говорить «да» и «нет».
Бумагу выдают, а это право берут - потихоньку, с трудом, но берут. В этом и состояла её маленькая победа, которая в сумме с тысячами других и сделала XIX век в России длинной дорогой к человеческому достоинству.