3 часть
автор Анна Мусаэлян
1лава 4
Такк закончил свои дни военный врач Пётр Алексеевич
Палин. Человек с блестящими перспективами, но с совсем
неудавшейся жизнью. А ведь как всё начиналось...
Петр бы весёлым и общительным человеком. Любил
кататься на лошадях и проводить время в приятных разговорах. А вот в жизни его ни к чему не тянуло. По большей
мере, ему было всё равно, чем дальше заниматься и как
строить своё существование. Ему просто хотелось в ней
как-нибудь устроиться, но непременно так, как положено
а приличном обществе: с профессией, женой и ребёнком.
утром идти на службу Его Императорскому Величеству,
а вечер проводить за чинным ужином в кругу добропорядочной семьи, или за бокалом вина в собрании достопочтенных жителей города. Ему не нужен был уж очень высокий круг, он был согласен и на провинциальный. Так что он
безропотно принял идею папеньки стать врачом. Родители уверили любимого Петрушу — единственного и любимого сына, что врач — очень приличная профессия. И главное — открывает двери — если и не большие, но уж точно
не самые последние. Ведь что может ему дать отец — обычный приходской священник?
«Врач — после Бога и Царя», — заговорщицки на ухо
прошептал ему папенька, когда провожал его в столицу
на учёбу.
Пётр быстро освоился в большом городе. Но не позволил бурной светской жизни увлечь себя. Он учился, постигал врачебную науку. И лишь изредка позволял своим друзьям увести его на выходные за город. Хотя год учёбы дал
понять Петру, что ему отвратительно врачебное занятие.
Особенно анатомия. Но построенные перспективы позволили ему сдерживать порой подкатывающую тошноту,
и вновь садиться за учебники. Окончания он ждал с нетерпение. Ждал, чтобы понять, как мелки наши желания великим мира сего. Он был отличником, будущим светилом
медицины, но...
Он не был так богат и влиятелен, как некоторые его однокурсники. Да и людей со связями у него
в арсенале не имелось. Так что его отправили даже
не в провинцию, в какую-нибудь глушь, но всё-таки российскую, а на Кавказ, на во йну — лечить раненных солдат.
В стране шла Кавказская во йна, шла давно и с переменным
успехом. Желающих туда ехать становилось всё меньше,
а увечных появлялось всё больше. Лекарей на фронте отчаянно не хватало, и отправляли туда всех, кто не мог сопротивляться. Или не имел для того возможностей.
Поначалу Пётр даже обрадовался такому неожиданному развороту событий. Последовавшие за этим назначением привилегии послужили бальзамом на нанесённые раны.
Ему сразу дали чин коллежского асессора, и он таким образом получил потомственное дворянство. Теперь его величали не иначе как «Ваше Высокоблагородие». А значит,
отец уже вполне мог им гордиться. К тому же зарплату
обязались платить исключительно живым серебром. Это
повышало его скудный капитал, и делало его перспективным женихом. Так что после во йны можно было надеяться
найти невесту с хорошим приданным, что позволило бы
ему увеличит капитал хотя бы вдвое.
Окрылённый рисовавшейся перспективой, Пётр
на фронте бодрился, как мог. Он уверял себя, что от силы
полгода и он сможет сам выбрать, куда ему направиться.
Надо только потерпеть. Показать себя, и ему обязательно
позволят удалиться. Ведь негоже такому хорошему лекарю
зря пропадать среди этого хаоса и см ерти. Можно даже
сослаться, что он единственный сын у престарелых родителей. Попросить у отца прошение на то, что он де болен,
и ему нужен срочный уход. А отрок, который бы мог о нём
заботиться, у него всего один. То бишь он, Пётр, Петруша.
К тому же врач...
По полгода прошло. Прошения копились в чиновничьих полках. А Пётр Алексеевич Палин всё также оставался
на Кавказе.
Война ему осточертела быстро — не прошло и месяца.
Раненные и юные жертвы самых странных болезней и недоедания.
вспыхивающие время от времени мелкие эпидемии из-за общей разрухи., драки и поединки.
Петру Алексеевичу
казалось, что он не доктор, а мясник — и это притом, что
и все безоговорочно считали, что у него золотые руки.
Чтобы не сойти с ума и как-то продержаться, он научил
себя абстрагировать от чужой боли. Молодой человек
резал, ломал, вправлял, шил и всё автоматически, сильно
не задумываясь над тем, что чувствует его пациент. Стоит
признаться, порой на это и времени-то не было. Он даже
мог пройти мимо какого-то бедолаги, на глаз определив,
что тот нежилец. Махнуть, как говориться, на него рукой.
( студенческие годы такое поведение лекаря могло ему
присниться только лишь в самом страшном сне. Но здесь
во йна. А медицинского персонала отчаянно не хватает.
Порой пациентов так много, что они просто умирают,
не дождавшись своей очереди. Какие уж тут сантименты!
Чтобы быть подальше от лазарета, Пётр Алексеевич
в короткие минуты отдыха отправлялся в казармы. Среди
простых младших офицеров он научился пить, скве рнословить и нещадно резаться в карты. За малейшее подозрение в жульничестве, мог кинуть противнику карты в лицо
И гут же устроить драку. А ещё он писал — много, обо всём,
что накопилось в душе. О том, что чё рт его попутал стать
лекарем. Лучше бы махал кадилом в приходской церкви.
Как он нен авидит всех этих больных и хворых! Как опротивел ему этот дикий край! Но больше всего он писал о во йне,
об армии и начальстве, которое нещадно ругал. Даже Царю
батюшке порой от него доставалось. О диких горцах,
и боях... Порой строки ложились, как стихи:
"Ни отдыха, ни сна.
Во йна, кругом во йна.
И горца дикий взгляд
Пронзает словно яд.
И сабли остриё,
И гулкое ру жьё —
Всё силится тебя уб ить.
Как можно жить
В таком чудовищном аду?
Где даже солнце шлёт беду..."
Наутро, протрезвев, он рвал писанину в клочья, жёг её,
втаптывал в грязь. Ему была чужда идея написать свои
собственные впечатления в назидание потомкам. Никаких
полезных уроков в во йне он не видел. Что может быть
поучительного в том, что один уб ивает другого? Да и литературу он воспринимал не более чем, как пустую забаву.
Как игру, которую порой не заслуженно воспринимают
всерьёз. Книги — это не более чем полезные вещи, чтобы
передать знания будущим поколениям. А всякие там стихи
и романы — это так, писанина для дам в их салонных альбомах. Зачем тратить ради этого столь драгоценную бумагу, чтобы издать их отдельной книгой? Он считал, что
место таких книг в топке вместе с борзописцами, их написавшими.
Но как он не старался уничтожить свои записи, всё же
его заметки витали по лагерю, словно листья, подхваченные ветром. Словно мошкара в душную июльскую жару.
Слухи о его литературной деятельности не были тайной ни
для кого. Но пока в лагере было спокойно, начальство молчало. Оно благоразумно считало, что не стоит поднимать
бурю в стакане воды. Ну пописывает стишки и какие-то
там рассказики лекаришка. Велика новость! Многие молодые люди, разгорячённые кавказским вином, событиями,
бурлящими в этом диком краю, что-то пишут. За всеми
не уследишь, каждому в тетрадь не заглянешь. А вот
драки это посерьёзнее. Там и увечья, и — упаси Боже! —
сме рть|. А вон какой крутой нрав у лекаря! Что ни неделя,
то вместо лечения прописывает тумаки. И ни что его
не меняет. Ну посидит в карцере, протрезвеет, успокоит, а там уже и работа не ждёт. Но чуть затишье — жди
беды. Что с ним делать? Лекарь ведь. Как же без него
в лагере?
Но буря всё-таки разразилась. В распоряжении части
приехал барчук — чей-то протеже и любимчик. Ему надо
было для улучшения реноме побывать на Кавказе. Конечно, воевать он не собирался. Для этого солдаты есть. Ему
достаточно провести недельку-другую в лагере. Послушать
разговоры, чтобы при случае достоверно рассказать о бое, в котором он, якобы ,участвовал. И желательно не в одном.
Обязательно привести домой горскую саблю — ему уже пообещали
преподнести после первого же боя.
В стане оказалось совсем не скучно. Вино не переводилось, а разговоров было предостаточно, чтобы хватило
рассказывать самые разные истории людям о дикой Кавказской
во йне. А там и приукрасить можно. Кто ж проверит? Здесь главное врать половчее, так, чтобы ненароком
не напороться на непосредственного участника. А сочинять всякие байки барчук был мастером.
Но заняться там ему было совсем нечем. На во йну его
не пускали — мало ли что могло случиться с ним в суматохе
боя. Да и сам барчук пугался такой перспективы, хотя
и некому не говорил об этом. Мальчишка отчаянно боялся
см ерти — и своей, и чужой. Оттого он так быстро потерял
интерес к полевому лазарету, где так часто и так страшно
ум ирали люди. Да и методы военного лекаря у него вызывали просто ужас. Поэтому, чтобы не быть замеченным
в малодушии, он перестал быть в той части лагеря, где
лечили больных и раненых.
Целыми днями он просто слонялся по лагерю, пытаясь
играть роль молодого офицера, который приехал на Кавказ
решать задачу по защите родины. Барчук находил повод
подойти чуть ли не к каждому с тем или иным советом.
Порой предлог был совершенно надуманным, но он верил
в собственные таланты и знания жизни. Маменька ведь
не зря каждый раз говорила, что он очень умный мальчик!
Да и ведь рассказывать дома только о тактики боя было бы
просто скучно! А вот если бы он смог ввернуть в разговор
пару слов о том, как он помогал неграмотным солдатам
улучшить простой армейский быт, вот это то, что надо.
Оказывается, он не просто хороший боец, но ещё и умный
человек! Посему очень скоро солдаты стали сторониться
Барчука, и всячески старались избегать встречи с ним. Стоило ему вставать рядом с кем-нибудь из них, чистящим
ружьё или перебрасывающимся словом с товарищем, как
тот, словно вспомнив о чём-то срочном, тут же вставал
и уходил прочь. Офицеры были более тактичны; они могли
и разговор поддержать, и оружие показать, дать его подержать. Но если дело доходило до обсуждения во йны, тактики предстоящего боя, рассмотрения результатов разведки, то они тут же выпроваживали его вон из палатки. Его
«соглядатай» был словно его тень. Поэтому не было и речи
о том, чтобы незаметно подслушать такие интересные разговоры. Так что только и оставалось, что стрелять по деревянным мишеням, и порой рубиться на саблях со своим
сопровождающим. Но он был немолодой, и оттого не такой
ловкий. К тому же быстро уставал. Другие же почти всегда
находили повод отказать от предложенного им боя — мол,
дел невпроворот.
С таким раскладом самые интересные часы в лагере
наступали, когда на землю начинал спускаться ночь. Если
в планах не было скорейшего сражения, младшие офицеры
собирались в тесном кругу, чтобы выпить вина и поиграть
в карты. Именно такое общество больше всего любил Барчук. Там не было салонных разговоров, многозначительного молчания о том, что его ушам не предназначено. Младшие офицеры говорили свободнее, порой то, о чём думали в ту самую минуту, и так он больше узнавал о местной
жизни. Ему нравились эти неотёсанные игроки, которые
во время игры могли спорить в голос, рвать погоны, почуяв неладное или вообще хвататься за оружие. Такое поведение его несказанно пугало, но и завораживало своей дикостью, что было так не похоже на всё то, что он привык
видеть до этого. Барчук совершенно не привык к такому
этикету. Поэтому, когда за столом становилось уж очень
жарко, трусил и сдавался. Несмотря на имеющийся
в руках блестящий расклад, он с деланной досадой
на лице кидал карты и выходил из-за стола. И уже там,
за спинами наблюдающих, в густой в тени ночи, мог без
опаски наслаждаться видом разворачивающихся событий.
Редкая игра обходилась без стычек. Как отдельный на спектакль., барчук с наслаждением смотрел на кулачные бои выпивших офицеров. Дикие, с кр овью, без пощады.
такие , в которых он сам никогда не попадёт. И вряд ли
когда-нибудь ещё раз увидит.
В одну прекрасную ночь, вновь почуяв, что события
в игре приобретают крутой оборот, барчук по обычаю
положил карты на стол и собрался покинуть достопочтенное собрание. А потом уже по сложившемуся сценарию
посмотреть со стороны, что будет дальше. Но тут кто-то
схватил его за руку, не давая подняться с места.
— Что, сбегаешь, малыш?
Барчук посмотрел на того, кто так нагло посмел его
задерживать. Его взгляд наткнулся на пьяное дикое лицо
военного лекаря. Мальчик нервно сглотнул. С кем-кем,
а вот с ним он никак не желал ссориться. Стоило ему взглянуть в первый раз на методы лечения этого человека, как
он сразу понял, что у него нет ни малейшего желания оказаться в его руках — ни во время лечения, ни при других
обстоятельствах. Да, он доктор от Бога. Так все говорят
в лагере. Но слишком уж лекарь какой-то бездушный. Кри-
чал на несчастного, когда резали его ухо, пока он совершал свои
манипуляции. А см ерть пациента его в шок не вводила.
«Следующий!» — просто кричал доктор, как мясник
на конвейере. Барчуку быстро пришёл к выводу, что уважаемый Пётр Алексеевич такой и по жизни — жестокий, грубый, не знающий сострадания.
— Карты мелки, господин лекарь. Игра не стоит свеч, —
с показным спокойствием сказал барчук. Он постарался
придать голосу как можно больше беззаботности.
— А давай-ка посмотрим, — стальным, но не предвещавшим ничего хорошего, голосом, сказал лекарь. И,
не отпуская руку мальчишки, потянулся за его картами.
За столом повисла тишина. Наблюдающие, словно
по команде, тоже замолчали и их взоры устремились
на эти две фигуры. Все напряглись, понимая, что что-то да
будет.
Лекарь развернул карты и ухмыльнулся:
— Мелки, говоришь. А это что?
— Простите, господин лекарь. Как видите, я ещё
не совсем освоился в игре, — мальчишка не удержался
и дёрнулся, но не смог выдернуть руку из железной хватки
Палина.
— Всё ты знаешь и умеешь! — рявкнул лекарь и рванул
мальчонку к себе. Барчук упал на стол, сшибая бутылки
и бокалы. Вино залило карты, придав им кро вавый оттенок. Офицеры, как по команде, вскочили и поспешили их
разнять. Драка с барчуком для всех грозила большими
неприятностями. Да и хлипкий он какой-то — мало ли что
может с ним случиться.
— Полно, Ваше Высокоблагородие. Мальчишка же
ещё, — один из офицеров потянул доктора от стола, другие
пытались освободить барчука.
— Мальчишка! — крикнул Палин. Он вскочил со стула
и швырнул барчука в сторону. — Да он нас за шутов принимает! Как на ярмарку явился. Стоит в стороне, смотрит
и ухмыляется!.. Это я ему шут гороховый! Да как он
посмел! Какой-то сопливый мальчишка, который от звука
выстрела в штаны мочиться!..
Он с яростью на лице ринулся к барчуку, который
уже поднялся, и, вместо того, чтобы тут же бежать отсюда, чинно отряхивал свою форму. Никто не успел ничего предпринять. Удар пришёлся точно по середине
лица. Мальчик рухнул, как подкошенный. Несколько офицеров навалилось на доктора, и оттащило его в сторону —
подальше. А другие поспешили посмотреть, что
случилось с барчуком. Мальчик лежал, как мё ртвый. Офицер, которому было поручено охранять барина, склонился к его окро вавленному лицу, и прислушался. Барчук дышал.
Воды! — крикнул он. Схватив поданное ведро,
и, не глядя на количество жидкости, махнул всё его содержимое и на лицо барчука. Мальчик всхлипнул, открыл глаза
и резко сел. Вода лилась с него розовыми ручьями. Он слегка тряхнул головой, и фыркнул, как кит, появившийся
на поверхности моря. Весь его взгляд выражал недоумение
от того, что вокруг него происходит. Он посмотрел
по сторонам, на обеспокоенные лица, а потом скосил
и взгляд на воду, которая с него стекала. Осторожно трясущимися руками мальчик поднёс руки к лицу, слегка его
ткнулся, а потом посмотрел на свои пальцы. Они были
и крови. Барчук тут же завыл в голос.
Ну вот! — зашипел тот офицер, что был поставлен
и кто охрану. — Жди беды.
Продолжение следует...