Первым ощущением была боль. Острая, пульсирующая боль в правой руке, будто её пытались оторвать. Вторым — запах. Строгий, горьковатый и до слёз знакомый аромат целебных отваров и зелий мадам Помфри. Лазарет Хогвартса.
Гарри застонал, пытаясь приподнять веки. Они казались неподъёмными, налитыми свинцом.
— Лежи смирно, Поттер, если дорожишь своими конечностями, — тут же раздался суровый, но с заметной дрожью в голосе знакомый голос. Профессор Макгонагалл сидела на стуле у его кровати, прямее обычного, но её строгая причёска была окончательно разрушена, на мантии виднелись следы сажи и пыли, а руки, сжимавшие судорожно сумочку, слегка тряслись.
Рядом, у следующей кровати, суетилась мадам Помфри, что-то бормоча под нос о «безрассудных мальчишках» и «костоправных заклинаниях».
И тогда воспоминание ударило его с силой пого-клуба.
Кладбище. Седрик. Чертики. Волан-де-Морт. Зелёный свет. Авада Кедавра.
Гарри резко сел на кровати, мир поплыл перед глазами.
— Седрик! — выдохнул он, и голос его звучал хрипо и чуждо. — Где Седрик? Он…
Он не мог договорить. Он видел это. Видел, как тот упал замертво, с пустыми, широко раскрытыми глазами.
— Жив, — коротко и жёстко сказала Макгонагалл, и её пальцы сжали его запястье так крепко, что даже сквозь боль это ощутилось как якорь, не дающий унесеться в море ужаса. — Он жив, Поттер. Ты спас его. Ты принёс его назад.
Гарри, не веря, обернулся. На соседней кровати, задернутая пологом, но не до конца, лежала ещё одна фигура. Из-за занавески виднелась бледная, но дышащая рука. Рядом на табурете сидел обезумевший от волнения Амос Диггори, неотрывно смотря на сына. Он поймал взгляд Гарри, и на его лице смешались боль, благодарность и невыразимый ужас.
Седрик был жив. Он выжил. Волан-де-Морт не забрал его.
Облегчение, такое огромное, что его почти физически вывернуло наизнанку, сменилось новой волной боли. Его рука…
— Твоё плечо было вывихнуто, когда ты тащил мистера Диггори и хватался за Кубок, — пояснила мадам Помфри, подходя к нему с подносом, на котором дымилось зелье с отвратительным запахом протухших яиц. — Плюс несколько царапин, ушибов и колоссальное магическое истощение. Пей. Сейчас же.
Гарри послушно выпил зелье, скривившись, и почти сразу боль в плече утихла, сменившись приятным теплом.
Дверь в лазарет с грохотом распахнулась. На пороге застыли Гермиона и Рон. Оба были бледны как полотно, глаза вытаращены от ужаса. Гермиона вся дрожала, а Рон, кажется, забыл, как дышать.
— Гарри! — выдохнула Гермиона и, не в силах сдержаться, бросилась к его кровати, едва не опрокинув поднос мадам Помфри.
— Всё хорошо, мисс Грейнджер, он цел, — сказала Макгонагалл, и в её голосе впервые прозвучала усталость.
— Мы видели… на поляне… ты исчез, а потом… — Рон говорил отрывисто, запинаясь, его веснушки проступили на белой коже особенно ярко. — Потом Кубок вернулся один, и все закричали, а потом… потом они появились с треском, прямо из воздуха! Ты, он… и профессор Дамблдор! И все сразу начали кричать…
Гарри посмотрел на профессора Макгонагалл.
— Профессор Дамблдор? Он…?
— Он в порядке, — успокоила она его. — Он задержится. Министерство… — она произнесла это слово с такой ледяной интонацией, что стало всё поняно, — проявило живой интерес к произошедшему. Альбус даёт показания. Корнелиус Фадж был здесь, но его… попросили удалиться.
По тому, как она сказала «попросили», Гарри понял, что, скорее всего, это было сделано не слишком вежливо.
Внезапно Рон, наконец, разглядел второго пациента. Его глаза округлились.
— Это… это же Диггори? Но… они сказали, он… мёртв? Его имя появилось на карте…
Амос Диггори громко всхлипнул и уткнулся лицом в руки.
— Мистер Уизли, — голос Макгонагалл снова стал острым, как лезвие. — Мистер Диггори получил тяжёлое магическое повреждение. Он под воздействием самого тёмного заклятия, какое только можно представить. Он жив лишь благодаря невероятному мужеству и молниеносной реакции Поттера. Так что будьте так добры, подбирайте выражения.
Рон покраснел и тут же прикусил язык.
В этот момент полог у кровати Седрика дрогнул. Раздался тихий, хриплый стон. Все замерли. Амос Диггори вскочил и отдернул занавеску.
Седрик лежал, его глаза были открыты, но взгляд был пустым и блуждающим, полным невыразимого ужаса. Он дышал часто и поверхностно.
— Сын? Сынок? Ты меня узнаёшь? — умоляюще прошептал Амос, беря его холодную руку в свои.
Седрик не ответил. Он просто смотрел в потолок, его тело время от времени вздрагивало в мелкой, неприятной дрожи.
— Что с ним? — тихо спросила Гермиона, и на глазах у неё выступили слёзы.
— Последствия Контрзаклятия, — так же тихо ответила мадам Помфри, подходя к Седрику с новым зельем. — Авада Кедавра не предназначена для того, чтобы её переживали. Его душа… она была на краю. Она заглянула туда, откуда не возвращаются. Вернуть тело — это одно. Вернуть разум целиком… это долгий путь.
Гарри смотрел на Седрика, и его охватил новый, совсем другой ужас. Он спас ему жизнь, но забрал ли он его обратно целиком? Он вырвал его из лап смерти, но что принесло назад?
Дверь снова открылась. На этот раз бесшумно. В проёме стоял Альбус Дамблдор. Он выглядел старее, чем когда-либо. Его мантия была спокойна, но лицо было подобно высеченной из гранита маске мудрого, но беспощадного судьи. Его взгляд скользнул по Гарри, задержался на Седрике, и в его голубых глазах на мгновение мелькнула бездонная печаль. Затем он перевёл взгляд на Макгонагалл.
— Минерва, Корнелиус собрал экстренное заседание Визенгамота. Нам нужно быть там. Ситуация… требует немедленного вмешательства.
— Он всё ещё отрицает? — спросила Макгонагалл, и в её голосе зазвенела сталь.
— Он пытается объявить всё инсценировкой, несчастным случаем с трюком Кубка, — ответил Дамблдор, и его голос был холоден и опасен. — Но на этот раз у него не выйдет. На этот раз у нас есть свидетели. Оба.
Он подошёл к кровати Гарри и положил на его неповреждённое плечо длинную, узкую руку.
— Ты проявил невероятную храбрость, Гарри. Большую, чем кто-либо мог от тебя потребовать. Теперь отдыхай. Мы позаботимся обо всём остальном.
И в его словах не было обычной утешительной мягкости. В них было обещание. Обещание войны.
Гарри кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Дамблдор развернулся и вышел, и его мантия развевалась за ним как знамя. Макгонагалл бросила на Гарри и его друзей последний оценивающий взгляд, кивнула мадам Помфри и последовала за директором.
Дверь закрылась. В лазарете воцарилась тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Седрика.
Гермиона первая нарушила молчание.
— Гарри… что… что там произошло? — прошептала она.
Гарри откинулся на подушки, закрыл глаза и прикоснулся пальцами к своему шраму. Он больше не болел. Теперь он был просто шрамом.
Но глядя на пустые, полные немого ужаса глаза Седрика Диггори, Гарри понял: самые страшные шрамы — те, что остаются не на коже, а внутри. И война, о которой говорил Дамблдор, уже началась. Прямо здесь, в этой тихой палате. И он был в её самом центре.