Адская дыра на краю карты
В Средние века мир для образованного европейца был уютен, понятен и вращался, само собой, вокруг его родного города, ну или в крайнем случае — вокруг Рима. Всё, что находилось за пределами этого знакомого мирка, населялось существами сомнительными, а то и откровенно враждебными. Карты того времени — это не столько географический инструмент, сколько ментальный слепок эпохи. В центре — цивилизация, то есть мы. А по краям, где кончается понятное, начинается царство ужаса. И вот в XIII веке этот ужас обрёл вполне конкретное, леденящее душу имя. С востока хлынула орда, которую никто не ждал. Европейские хронисты, едва успевая скрипеть перьями, описывали их способ ведения дел, который опрокидывал все привычные устои. Нужно было как-то это явление осмыслить, вписать в свою картину мира. И тут удачно подвернулось созвучие. Народ, называвший себя «татары», моментально в умах европейцев слился с Тартаром — самой мрачной и глубокой бездной ада из античной мифологии, куда Зевс низверг титанов.
Это была не просто игра слов. Это была попытка рационализировать иррациональный страх. Если враг настолько страшен, значит, он не от мира сего, он — порождение самой преисподней. Идея прижилась моментально. Французский король Людовик IX, святой человек, услышав о приближении монголов, по свидетельству хрониста Матвея Парижского, произнёс сакраментальную фразу, ставшую девизом эпохи: «О, мать моя, пусть небеса нас поддержат! Ибо если этот народ придёт к нам, либо мы прогоним их обратно в Тартар, откуда они вышли, либо они всех нас отправят на небеса». Лучше и не скажешь. Так, с лёгкой руки монарха и благодаря коллективному ужасу, на картах появилось новое слово. «Тартария» — это не название страны. Это было клеймо, диагноз. Земля исчадий ада.
Картографам того времени только этого и не хватало. Как назвать гигантское белое пятно, которое простиралось от Каспия до Тихого океана? Никто толком не знал, что там. Путешественники привозили отрывочные, полумифические сведения. И вот теперь появилось идеальное, всеобъемлющее название. «Тартария» — страна тартар, пришедших из Тартара. Просто, понятно и, главное, ничего не нужно уточнять. Это обозначение стало универсальной «заглушкой» для любой неизведанной территории к востоку от Руси. Оно не описывало политическую или этническую реальность, оно описывало европейский страх. Это было место, куда помещали всё самое дикое и непонятное, что только мог вообразить средневековый человек.
По сути, европейцы сами сконструировали этого географического монстра. Империя Чингисхана и его потомков была сложнейшим политическим образованием, но разбираться в её структуре никто в Европе не собирался. Зачем, если можно просто обозвать всех «тартарами» и объявить их земли филиалом ада на земле? Германский император Фридрих II вторил французскому королю, призывая «отбросить тартар в их Тартар». Так, благодаря контаминации — случайному слиянию двух похожих слов, — родилась одна из самых устойчивых географических химер. На сотни лет огромная часть Азии превратилась на европейских картах в зловещую Тартарию, страну, которой никогда не существовало в реальности, но которая была абсолютно реальна в сознании целых поколений.
Этот термин стал невероятно удобен. Он позволял, не вдаваясь в детали, обозначать пространство, которое было одновременно и пугающим, и потенциально богатым. Туда можно было проецировать любые фантазии: от библейских народов Гога и Магога, которые должны явиться в конце времён, до мифического царства пресвитера Иоанна, которое, как надеялись, поможет в борьбе с сарацинами. Тартария была не географическим объектом, а скорее холстом, на котором европейцы рисовали свои самые потаённые страхи и самые смелые надежды. Это было зазеркалье цивилизованного мира, его тёмный двойник.
Так что, когда современные конспирологи с придыханием показывают старинные карты и говорят: «Смотрите, вот же она, Великая Тартария, огромная империя!», они совершают фундаментальную ошибку. Они принимают ментальную конструкцию, порождённую страхом и невежеством, за реальное государство. Они не понимают, что для европейского картографа XV или XVI века написать на карте «Tartaria» — это всё равно что сегодня написать «неисследованная территория». Это была не констатация факта, а признание в собственном неведении, облечённое в зловещую, но привычную форму.
Воображаемая география и реальные чудовища
Когда на карте зияет дыра размером с половину континента, её нужно чем-то заполнить. Человеческое сознание не терпит пустоты, особенно если эта пустота находится где-то далеко и оттуда может прийти что-то страшное. Так Тартария, изначально бывшая просто зловещим названием, начала обрастать подробностями, одна фантастичнее другой. Она стала полноценной мифологической страной, terra incognita, которую населяли не столько реальные народы, сколько порождения коллективного воображения, замешанного на античных мифах, библейских пророчествах и рассказах подвыпивших купцов. Это был заповедник всего того, чему не находилось места в упорядоченном европейском мире.
Путешественники, отправлявшиеся на восток, ехали не с чистым листом в голове. Они уже заранее знали, что должны встретить. Например, потомков Гога и Магога, тех самых, которых, по легенде, Александр Македонский запер за Кавказскими горами до наступления Апокалипсиса. И когда пришли монголы, пазл сложился: вот же они, вырвались! Доминиканский миссионер Рикольдо да Монтекроче, побывавший в Багдаде в конце XIII века, с учёным видом доказывал, что самоназвание монголов — «Mogoli» — это всего лишь искажённое «Magogoli». Железная логика, не поспоришь. Так реальный народ лёгким движением пера превращался в библейских демонов. На знаменитом Каталонском атласе 1375 года земли Гога и Магога соседствуют с вполне реальными городами, и это никого не смущало.
Но одними Гогом и Магогом сыт не будешь. Тартарию нужно было заселить более разнообразно. И тут на помощь пришли античные авторы с их бестиариями. Плано Карпини, папский посол, отправившийся к монгольскому хану в середине XIII века, был человеком наблюдательным. Он детально описал быт и нравы кочевников, но в то же время, ничуть не сомневаясь, перечислял и других обитателей завоёванных ими земель. В его отчёте фигурируют кинокефалы (люди с пёсьими головами), создания без коленных суставов, одноногие и однорукие люди, а также те, кто питается исключительно дымом от варёного мяса. И это не было аллегорией. Для Карпини и его современников это была такая же реальность, как и сам хан. Чудовища просто жили чуть дальше, в ещё более диких и неисследованных областях Тартарии.
Эта воображаемая география была невероятно устойчивой. Из книги в книгу, с карты на карту кочевали целые народы-монстры. Джон Мандевиль, автор одного из популярнейших средневековых «путеводителей», щедрой рукой расселял по Азии людей с лицами на груди, пигмеев, гигантов и прочих удивительных существ. И ведь ему верили! Его книга была бестселлером на протяжении нескольких столетий. Потому что она давала людям то, чего они хотели, — подтверждение, что мир за пределами их дома действительно странный, чудесный и опасный. Тартария была идеальной сценой для этого театра абсурда.
Даже когда началась эпоха более прагматичных путешествий, старые мифы умирали очень неохотно. Марко Поло, купец и практик, в своей книге тоже нет-нет да и упоминал о чудесах, хотя и с большей долей скепсиса. Но иллюстраторы его книги часто не утруждали себя чтением. На французской миниатюре XV века, изображающей битву хана Хубилая в Бирме, монгольские воины сражаются бок о бок с кинокефалами и другими монстрами. Художник просто следовал традиции: раз Тартария — значит, должны быть чудовища. Иллюстрации к «Книге чудес» Марко Поло, описывающие быт сибирских народов, могли изображать циклопов и одноногих людей, даже если в самом тексте автор опровергал эти слухи. Визуальный образ был сильнее слова.
Этот процесс превращения реальных народов в чудищ и наоборот был двусторонним. С одной стороны, европейцы брали античный миф и «находили» его подтверждение в Азии. С другой — слухи о реальных, но непривычных для них народах Севера, например, самоедах, обрастали фантастическими деталями и превращали их в сказочных монстров. В итоге на ментальной карте европейца где-то в районе Сибири располагался целый конгломерат из реальных и вымышленных народов, причудливо перемешанных друг с другом. И всё это вместе называлось Тартарией. Это был мир, где география плавно перетекала в мифологию, а страх перед неизвестностью рождал самые причудливые образы.
Карты, коммерция и колониальные амбиции
К XVI веку мир начал стремительно меняться. Эпоха Великих географических открытий превратила карту из философского трактата о мироздании в важнейший стратегический инструмент. Теперь на кону стояли не просто спасение души и борьба с мифическими чудовищами, а вполне реальные деньги, торговые пути и колониальные захваты. Карта стала товаром, секретным документом, за который платили золотом, а порой и головами. И в этом новом, прагматичном мире для старой доброй Тартарии, казалось бы, не оставалось места. Но она не исчезла. Она просто мутировала, приспособившись к новым реалиям.
Картографы новой волны, такие как Герард Меркатор или Абрахам Ортелий, были людьми науки. Они стремились к точности, собирали сведения от путешественников, купцов и дипломатов. Но даже им нужно было как-то называть огромные, всё ещё плохо изученные территории в глубине Азии. И старый, проверенный термин «Тартария» снова пришёлся ко двору. Только теперь он начал дробиться. Вместо одного монолитного царства ужаса на картах появляются «Тартарии» разные: Tartaria Moscovitica (Московская Тартария), Tartaria Sinensis (Китайская Тартария) и, самая обширная, Tartaria Magna или Independens (Великая или Независимая Тартария).
Современные адепты «тартарианской» теории видят в этом прямое доказательство существования раздробленной империи с её провинциями. Но реальность, как всегда, была куда прозаичнее. Эти названия отражали не внутреннюю структуру мифического государства, а внешнюю, европейскую точку зрения на сферы влияния. «Московская Тартария» — это не какая-то отдельная страна, а те земли в Азии, которые на тот момент уже были исследованы, освоены и включены в состав Московского государства. Европейские картографы, получая сведения из России, просто отмечали на карте: вот эта часть бывшего «белого пятна» теперь контролируется Москвой. Аналогично, «Китайская Тартария» — это территории, попавшие под влияние Цинской империи.
А вот «Независимая Тартария» — это была всё та же старая добрая terra incognita, остатки былого невежества. Это было огромное пространство в Центральной Азии, которое ещё не успели поделить между собой крупные игроки — Российская и Китайская империи. Это была земля, где всё ещё правили местные ханы, эмиры и племенные вожди. Назвав её «независимой», европейцы просто констатировали факт: эта территория пока никому из «цивилизованных» монархов не принадлежит. Это было не название государства, а геополитический статус-кво, зафиксированный на бумаге.
Карта английского путешественника Энтони Дженкинсона, составленная в 1562 году, стала на долгое время одним из главных источников знаний о регионе. Дженкинсон лично добирался до Бухары и немало повидал. На его карте Тартария начинается сразу за Астраханью и простирается на восток, включая Среднюю Азию. Он скрупулёзно наносит на карту реально существующие города — Самарканд, Бухару, Ташкент. Но все они для него находятся в пределах всё той же Тартарии. Для него это был общий географический термин, как «Европа» или «Африка», обозначающий огромный регион со множеством разных народов и государств. Он даже подписывает: «Самарканд был некогда столицей всей Тартарии», — имея в виду, конечно, империю Тамерлана, которую европейцы тоже скопом зачисляли в «тартарское» наследие.
Так что, по иронии судьбы, чем точнее становились карты, тем сильнее они закрепляли в сознании европейцев этот географический фантом. Если раньше Тартария была просто расплывчатым пятном, то теперь она обрела границы, пусть и условные, была поделена на части и наполнена реальными городами и реками. Миф не исчез, он мимикрировал под науку. Он обрёл респектабельность и прописался в лучших атласах того времени.
В конечном счёте, «Тартария» в XVI-XVIII веках — это удобный колониальный термин. Он позволял европейцам мысленно структурировать далёкий и сложный мир, разделив его на понятные зоны. Вот здесь русские, вот здесь китайцы, а вот здесь — «дикое поле», которое ещё предстоит освоить. И никого в Амстердаме, Лондоне или Париже не волновало, что сами жители Бухары или Сибири знать не знали, что живут в какой-то «Тартарии». Это была чисто европейская оптика, взгляд извне, который накладывал свою сетку координат на чужую реальность, игнорируя её сложность и самобытность.
Русский взгляд: как Татария стала Сибирью
Пока европейские учёные мужи в тиши кабинетов расчерчивали на картах свои воображаемые Тартарии, к востоку от них разворачивался совершенно другой процесс. Для России огромные пространства за Уралом были не мифической страной чудовищ, а суровой, но реальной землёй. Это была граница, фронтир, который нужно было не воображать, а осваивать. Русский взгляд на эти территории был взглядом не стороннего наблюдателя, а непосредственного участника событий. И поэтому он был лишён той мифологической шелухи, которая так нравилась европейцам.
Прежде всего, в русском языке никогда не было слова «Тартария» с его адскими коннотациями. Говорили и писали «Татария», а под татарами понимали вполне конкретные тюркские народы, с которыми русские веками соседствовали, воевали, торговали и роднились. Это были не демоны из преисподней, а знакомые, хоть и часто враждебные, соседи. Никакой связи с Тартаром здесь не было и в помине. Уже одно это фундаментальное лингвистическое различие показывает пропасть между двумя подходами: европейским — умозрительным и мифологическим, и русским — практическим и историческим. Даже когда Пётр I заказывал первые печатные карты в Амстердаме, на них появлялась «Малая Тартария» (речь шла о Крыме и причерноморских степях), но это было скорее данью европейской традиции, чем отражением русской реальности.
Настоящим прорывом в познании этих земель стала русская картография, которая развивалась не для развлечения аристократов, а для решения насущных государственных задач. Нужно было знать, где строить остроги, куда текут реки, где проходят пути для сбора ясака, где находятся месторождения соли и металлов. Это была работа «на земле». И главным документом этой эпохи стал «Большой чертёж всему Московскому государству», составление которого началось ещё при Иване Грозном. До нас дошла лишь его роспись — «Книга Большому чертежу». Это было первое подробное описание земель, которые европейцы скопом именовали Тартарией. И никакой Тартарии там, разумеется, не было. Были конкретные реки, урочища, «камени», волоки и земли конкретных народов.
Вершиной русской картографии допетровской эпохи стали работы тобольского сына боярского Семёна Ремезова. Его «Чертёжная книга Сибири» 1701 года — это не просто карта, а целый атлас, подробнейшее описание гигантского края, составленное на основе многолетних трудов землепроходцев, служилых людей и местных жителей. Ремезов и его предшественники не сидели в кабинетах. Они своими ногами мерили сибирские просторы. И на их картах мы видим не фантастических тварей, а реальную географию. Да, на одной из карт Ремезова встречается надпись «Великая Тартария», но относится она к небольшой области вокруг Тобольска и звучит так: «Великая Тартария… всей внутренней Сибири… с великими и меньшими татарскими городками и волостями». Это локальный топоним, а не название континентальной империи. Для Ремезова это была просто земля сибирских татар.
Русская экспансия в Сибирь и на Дальний Восток была, по сути, процессом демифологизации Тартарии. Каждый новый острог, каждый поход казачьей ватаги, каждая ясачная книга сужали пространство мифа и расширяли пространство реального знания. Великие сибирские реки — Обь, Енисей, Лена, Амур — из туманных линий на европейских картах превращались в транспортные артерии, в основу хозяйственного освоения края. Народы Сибири — остяки, вогулы, якуты, тунгусы — переставали быть безымянными «тартарами» и обретали в русских документах свои имена, свою территорию и своё место в сложной системе управления государством.
Русские учёные и государственные деятели прекрасно понимали условность европейского термина. Историк Василий Татищев в XVIII веке прямо писал, что европейские авторы «вместо турок всю восточно-западную Азию Великая Татария имянуют», отмечая, что название это позднее и этимология его неизвестна. Для него, как для основателя русской исторической науки, это был чуждый и ненаучный конструкт. А участник великих сибирских экспедиций Иоганн Гмелин иронизировал над европейскими учёными, для которых вся Азия была «не более, чем тёмным пятном», которое они целиком называли Татарией, а всех её жителей — татарами.
Таким образом, Россия не «скрывала» и не «уничтожала» никакую Великую Тартарию. Она её, по сути, и не знала. Россия имела дело с Сибирью, с конкретными землями, народами и ханствами. И именно русские исследователи, администраторы и землепроходцы проделали титаническую работу, превратив мифическую Тартарию европейских карт в реальную азиатскую часть России. Они заменили воображаемую географию на настоящую.
Закат мифа и рождение конспирологии
К началу XIX века туман над загадочной Тартарией начал окончательно рассеиваться. Эпоха Просвещения с её культом разума и научного знания не оставила камня на камне от средневековых химер. География превращалась в точную науку, основанную на измерениях, экспедициях и строгих фактах. Кроме того, изменилась и политическая карта мира. На азиатскую арену вышли две мощные, централизованные империи — Российская и Цинская, — которые активно осваивали и делили между собой пространства, ранее бывшие «ничейными». В этой новой реальности для расплывчатого и многозначного термина «Тартария» просто не оставалось места.
Учёные и путешественники того времени всё чаще говорили о необходимости отказаться от этого анахронизма. Немецкий естествоиспытатель на русской службе Пётр Симон Паллас, исколесивший Сибирь вдоль и поперёк, в конце XVIII века авторитетно заявлял, что термин «Тартария» имеет уничижительную, а не научную коннотацию. Он подчёркивал, что называть монголов, калмыков, тунгусов или бурят общим словом «татары» — значит оскорблять эти народы, каждый из которых имеет своё имя и свою историю. Барон Егор Мейендорф, посетивший Бухару в 1820 году в составе русского посольства, констатировал очевидный факт: в самой Азии никто и не слышал о какой-то «Тартарии». Он прямо предложил заменить этот вводящий в заблуждение термин на более корректный с географической точки зрения — «Средняя Азия».
Идею подхватили и в Европе. Знаменитый востоковед Юлиус Клапрот, хотя и спорил с Мейендорфом по поводу классификации народов, был полностью согласен, что от «Тартарии» пора избавляться. Нельзя, писал он, называть огромную территорию именем лишь одного из населяющих её народов. Именно Клапрот в 1820-х годах окончательно закрепил в научном обороте термин «Центральная Азия». Старый географический призрак был изгнан со страниц атласов и научных трудов. На картах появились Сибирь, Туркестан, Монголия, Китайская империя. География победила миф.
Но, как известно, свято место пусто не бывает. Уйдя из науки, «Тартария» спустя полтора века триумфально вернулась в виде одной из самых масштабных современных конспирологических теорий. Старые карты, извлечённые из архивов и выложенные в интернет, произвели на некоторых эффект разорвавшейся бомбы. Неискушённый зритель, видя огромную страну с надписью «Great Tartary», не обременяя себя изучением исторического контекста, делал простой и соблазнительный вывод: от нас скрыли существование гигантской мировой империи, простиравшейся от Урала до Аляски!
Дальше фантазия заработала на полную мощность. Эту империю объявили прародиной славян-ариев, высокоразвитой цивилизацией, обладавшей невероятными технологиями — от атмосферного электричества до межпланетных перелётов. Величественные здания в стиле классицизма по всему миру — от Санкт-Петербурга до Вашингтона — были объявлены наследием «тартарианской» античной архитектуры. А потом, согласно теории, в XIX веке произошла глобальная катастрофа (ядерная война или потоп из глины), которая уничтожила эту цивилизацию, а мировое правительство (Романовы, масоны, рептилоиды — нужное подчеркнуть) стёрло все упоминания о ней из истории, переписав учебники и подделав документы.
Абсурдность этой теории очевидна любому, кто хоть немного знаком с историей, археологией, лингвистикой или архитектурой. Она игнорирует тысячи тонн письменных источников на десятках языков, данные раскопок, эволюцию стилей и технологий. Она построена на единственном шатком основании — неверной интерпретации старинных карт. Её адепты принимают европейское название для неизведанных земель за самоназвание реального государства. Это всё равно что найти старую карту Африки с надписью «Hic sunt leones» (Здесь водятся львы) и заявить о существовании древней «Львиной империи».
Причина популярности этого мифа кроется не в науке, а в психологии. Людям свойственно искать простые ответы на сложные вопросы. Гораздо приятнее верить в великое прошлое, которое у нас «украли», чем изучать сложную и зачастую трагическую реальную историю. Идея о том, что наши предки были не просто крестьянами и воинами, а всемогущими сверхлюдьми, льстит национальному самолюбию. А образ коварных врагов, скрывающих правду, идеально вписывается в параноидальную картину мира, столь популярную в эпоху информационного хаоса.
Так географический призрак, рождённый средневековым страхом и невежеством, обрёл вторую жизнь в XXI веке, став призраком идеологическим. Он больше не пугает чудовищами, а соблазняет иллюзией утраченного величия. Но суть его осталась прежней. И тогда, и сейчас Тартария — это не отражение реальности, а лишь зеркало, в котором люди видят то, что хотят видеть: свои страхи, свои надежды и, увы, своё нежелание знать подлинную историю.