Пока посол Юсуф искал ключи от дверей Багдада, а сотник Айдар пробивался сквозь степные засады, в тихом и безопасном сердце Билярского дворца, на его женской половине, прорастал свой, особый плод минувшей трагедии. И этим плодом был таинственный амулет в руках маленькой Зейнаб.
Для старой служанки Амины-апы этот кусок черного камня стал источником глухой, беспрестанной тревоги. Она была простой женщиной, но годы, проведенные во дворце, научили ее чувствовать опасность не хуже пограничного дозорного.
Она знала, что простые побрякушки не покрывают такими странными, змеиными письменами, и от них не веет таким древним холодом. Несколько дней она прятала амулет, не зная, что делать. Отдать его начальнику стражи? Он отберет его, и тайна, если она есть, утонет в дознаниях и рапортах. Рассказать эмиру? Но повелитель был занят делами войны, и тревожить его из-за детской находки Амина боялась.
И она приняла единственно верное решение. Она решила доверить тайну той, кто управляла этим тихим дворцовым миром с мудростью и твердостью, не уступавшей воле самого эмира. Она решила пойти к его первой жене, Айбике.
Айбике была не просто женой правителя. Она была его соратницей, матерью его наследников и хозяйкой дворца — целого государства в государстве, со своими законами, интригами и иерархией.
Она редко вмешивалась в мужские дела войны и политики, но ее ум был не менее острым, чем у любого советника в Палате Совета. Она умела видеть то, чего не замечали мужчины, — скрытые течения, тихие шепотки, тонкие нити человеческих отношений, из которых и плетется полотно великих событий.
Амина нашла ее в саду, в крытой галерее, где Айбике, вместе с несколькими придворными дамами, перебирала сушеные травы для лечебных сборов. Увидев взволнованное лицо старой служанки, Айбике жестом отпустила остальных.
— Что случилось, Амина? — ее голос был спокоен и мелодичен, как журчание ручья. — На тебе лица нет. Девочка здорова?
— Здорова, моя госпожа. Слава Всевышнему, здорова, — поклонилась Амина. — Но душа моя не на месте. Из-за одной вещицы, что нашлась у нее.
Она протянула Айбике амулет.
Госпожа взяла черный камень. Ее тонкие, холеные пальцы осторожно ощупали его гладкую, холодную поверхность. Она долго рассматривала змеиные письмена, нахмурив свои тонкие брови.
— Это не булгарская работа, — наконец произнесла она. — И не хорезмийская. Похоже на хазарскую, но письмена… они древнее. Я видела нечто подобное в старых книгах, которые читает мой повелитель. Зейнаб рассказала, откуда он у нее?
— Она говорит, что он принадлежал «гостю», что ехал с их караваном, — ответила Амина.
Это слово — «гость» — заставило Айбике насторожиться. Она была умной женщиной и знала, что резня, устроенная хазарами, была слишком жестокой для простого грабежа.
— Позови девочку сюда, — приказала она.
Зейнаб привели в сад. За прошедший месяц она изменилась. Страх ушел из ее глаз, на щеках появился румянец. Она больше не была похожа на дикого зверька. Увидев жену эмира, она сперва испугалась ее богатых одежд, но Айбике улыбнулась ей такой теплой, материнской улыбкой, что страх прошел.
— Здравствуй, Зейнаб, — сказала она ласково, присаживаясь перед девочкой на корточки. — Амина говорит, ты нашла красивый камешек.
Она показала ей амулет. Зейнаб кивнула.
— Расскажи мне про гостя, у которого он был. Не бойся. Вспоминай не тот страшный день, а то, что было раньше. Каким он был?
Айбике говорила с ней не как с важным свидетелем, а как с дочерью. Она дала ей в руки сладкий медовый пряник, и, пока девочка его жевала, она по крупицам, по осколкам, вытягивала из нее воспоминания. И Зейнаб, чувствуя себя в безопасности, начала рассказывать.
Она рассказала, что «гость» был не похож на купцов. Он был воином, хоть и носил богатые одежды. Что он почти не говорил, но часто смотрел на юг, будто чего-то ждал.
Что у него был один-единственный тяжелый сундук, который он никому не позволял трогать и всегда держал рядом с собой. И что однажды ночью она видела, как он открыл этот сундук, и внутри, среди каких-то свитков, лежал этот амулет. И он смотрел на него так, будто это самое главное сокровище в мире.
— А еще, — добавила вдруг Зейнаб, вспомнив важную деталь. — Он боялся. Еще до того, как пришли волки. Отец говорил маме, что наш гость боится, что его ищут.
Айбике слушала, и ее лицо становилось все серьезнее. Картина складывалась. Важный человек, воин, тайно перевозящий некий ценный предмет. Он бежит от кого-то. Его выслеживают. Нападают на весь караван, чтобы добраться до него одного. Убийство сотен людей, чтобы завладеть маленьким черным камнем. Это меняло все.
Она вдруг поняла. Ее муж, эмир Алмуш, готовился к войне за землю, за дань, за независимость. Он готовился к понятной, мужской войне. Но истинная причина могла быть совершенно иной. Причина могла быть в этом амулете.
Что это? Ключ? Печать? Знак власти? Она не знала. Но она знала, что враги, готовые пойти на такую резню ради этой вещи, не остановятся. Они будут искать ее. И они уже знают, что в бойне уцелел свидетель.
А свидетельница — и сам амулет — находятся здесь, во дворце. Который, как она прекрасно знала, был полон не только верных слуг, но и ушей, которые слушают для чужих господ.
В ней проснулась холодная решимость. Она не могла просто отдать амулет мужу. Он был поглощен большой стратегией, подготовкой войска. Эта тайна могла отвлечь его, заставить совершить ошибку. И кому он мог доверить ее расследование? Визирю, который боится собственной тени? Жрецу, который ненавидит самого эмира? Нет. Этим делом нужно было заняться тихо. Очень тихо.
Она встала и взяла Зейнаб за руку.
— Ты очень смелая и умная девочка, — сказала она. — Ты помогла нам больше, чем целое войско. А теперь давай сохраним наш маленький секрет. Этот камешек пока полежит у меня, хорошо?
Она спрятала амулет в складках своего платья. В тот же вечер, когда дворец погрузился в сон, Айбике написала короткую записку на клочке пергамента. Она не позвала ни стражника, ни придворного. Она подозвала свою самую верную и незаметную служанку, старуху, которая служила еще ее матери.
— Найди хранителя библиотеки, Асфана, — прошептала она. — Только его одного. Передай ему это. И чтобы ни одна живая душа об этом не знала.
В записке было всего два слова:
«Черный камень».