Мне кажется, моё детство было самым счастливым, хоть и не сытым. Особенно прекрасной была пора сенокоса. Мои дети и внуки даже представить себе не могут, какое это наслаждение — под монотонный шум мотора лежать на носу лодки, смотреть на проплывающие облака и рукой касаться прохладных брызг воды.
Косили сено далеко за Дурёнами, плыть было долго, особенно обратно, против течения. Но сколько же было радости! А наш табор!.. Стояла палатка, обязательно шалаш, дымился таган, на котором варился самый вкусный в мире чай или уха, а вечером в золе пеклась картошка. В чай добавляли шиповник и боярку, отчего он становился ещё ароматнее. Осень — прекрасная пора, а аромат свежескошенной, чуть подсохшей травы не описать словами. Им нужно дышать. Только тогда поймёшь, что это за наслаждение, что за воздух!
Из внучек на сенокос ездила только я. Дедушка любил брать меня с собой. Я и варила, и сено гребла, и черёмуху собирала. Рыбачила с дедом на удочку. Он учил меня косить литовкой. Литовка была маленькая, но я так и не научилась — остриё всегда вонзалось в землю. Я завидовала двоюродному брату, Климову Володе: у него получалось, а у меня — нет.
Дед брал и других внуков (детей дяди Яши), но не любил их. Часто ругал за лень, за то, что много ели, и из-за них в палатке было невозможно спать. Я же в палатке не спала с того момента, как дед ставил первый стог. Стоговали сено все взрослые: тётя Оля Климова, двоюродные братья Вася Климов, Юра Лобик, мой брат Кеха Казанцев. Иногда приходил помочь муж моей сестры Ольги — Пётр Ветошников; он неподалёку косил сено для своих коров. Работа была тяжёлая, но для меня этот день был самым радостным.
Первый стог всегда стоял рядом с табором. В этот вечер дед отселял меня на стог. Он мастерил лестницу, бросал наверх старенькое одеяло и закидывал брезент на случай дождя. Дети мои Светлана и Андрей, внуки мои Ульяна, Володя, Ариша, Святик, Савушка, вы даже представить себе не можете! Вечер, горит костёр, в котле закипает чай, а на «столе» — огородина: огурцы, помидоры, редиска, домашний хлеб... А чай вкусный, ароматный! А если ещё и сметану на хлеб наскрести... Разве не счастье? А потом — вверх по лестнице, на стог сена! От его запаха не спится. Смотришь на небо — огромные звёзды смотрят на тебя и подмигивают. Кажется, протяни руку — и возьмёшь звёздочку. И такое благоухание вокруг... И как-то незаметно уходишь в дрёму.
Несколько раз попадала под дождь. Дед научил, как правильно укрываться брезентом, и я не промокала. Очень любила собирать черёмуху, а дедушка помогал, ломал для меня веточки. Просыпалась рано утром от треска костра...
Заядлыми рыбаками в нашей семье были старшая сестра Ольга Ветошникова (она могла часами сидеть с удочкой), её дочери Елена и Аннушка. Особенно Анна Юдина — моя любимая племянница. Её хлебом не корми — дай порыбачить. В детстве она тоже рыбачила с дедом и Климовым Володей. Дед частенько брал их на Крестовое озеро, даже фото есть. Брат мой Кеха (Иннокентий, а я всегда зову его Кеха) в 2012 году отметил 70 лет, а до сих пор рыбачит! Заядлый рыбак! Как и дед, знает все рыбные места, но никому не показывает. Любит рыбачить один. Он такого же маленького роста, как наш дед. Думаю, они самые заядлые рыбаки, и это у них — от него. А какую уху дед варил! Пальчики оближешь!
Когда мне было 12 лет, дед впервые взял меня на охоту. Я уже говорила: сенокос — тяжёлый труд. Всё делали вручную: косили, гребли, сушили, копнили и стоговали. Мы прямо с табора поплыли на лодке по протоке к подножью горы Кумын. Плыли я, дед, сестра Ольга и её муж Пётр. А двоюродных братьев дед не взял, велел грести сено. В душе я ликовала — меня распирала гордость. Я и охота — что-то несовместимое. Но недолго музыка играла... Дед взял меня на охоту первый и последний раз.
Мы приплыли на место. Дед — впереди, я — за ним, за мной — сестра, за ней — муж. Дед предупредил: «Как махну рукой — садитесь». Шёл он так тихо, будто его и не было. И вдруг он поднял руку... Неподалёку стояла красивая косуля. Она то поднимала голову, то опускала, жуя траву. Раздался выстрел — и косули не стало. Подойдя, я увидела, что она лежит с открытыми глазами, а в них — слёзы. Я зарыдала навзрыд на весь лес... Для меня это был приговор. «Итиущу мать, на охоту больше не возьму», — сказал дед. Я хорошо помню, как снимали шкуру, как птицам выбрасывали кишки, как рубили мясо на куски. А я всё это время плакала. К варёному мясу так и не притронулась. Вкусно пахло, весь табор слышал аромат супа, который сварил дед, но у меня перед глазами стояла та красивая косуля.
После ужина дед сидел у костра со своей самокруткой, а я подбрасывала дрова и слушала его. Тогда я не придавала его словам значения, а говорил он вот что: «Итиущу мать, там, где я был, хорошее мясо варили начальству, кости — собакам, а потом котёл мало-мальски ополоснут — и нам варят. А ты, вунчка, такое хорошее мясо есть не хочешь. Эх, итиущу мать...» Сколько же тебе, дед, пришлось пережить?
Своего деда я помню с пяти лет. Вспоминая его жизнь сейчас, понимаю, что в ней были неразделимы: рыбалка, охота, река, лодка, сенокос. Дед мог часами смотреть на воду. Он был маленького роста, но физически и духовно — очень сильным человеком. Трудолюбивым и с детства привил это качество своим детям.
Была у него любимая внучка — Нина Лобик (по мужу Сафонова). Какое-то время после Колымы дед жил у дяди Андрея и нянчился с ней. Когда она приезжала с родителями в Чикой, дед уделял ей особое внимание: угощал сладостями, водил за руку по посёлку. Нас он так не баловал, даже внука Володю, с которым прожил всю жизнь. В детстве я немного завидовала Нине (наверное, из-за сладкого), но ревности не было.
Сейчас я понимаю: дед дал мне в жизни больше всех. И я этим горжусь! Ещё он очень жалел мою сестру Ольгу. Пётр, хоть и нормальный мужик был, но в пьяном виде обижал жену. Дед часто приходил к ним. Пётр относился к нему с большим уважением и при нём своего гонора не показывал, даже когда был пьян. Дед не читал им нравоучений и в чужие семьи со своим уставом не лез. Он мог часами сидеть у них, думая о чём-то своём, выкуривая одну самокрутку за другой. В то время у сестры уже было двое детей.
Курил он очень много. А когда моя вторая сестра, Любушка, родила сына Саньку, ему было уже десять дней. Дед пешком пришёл проведать правнука на Дурёны. Любушка вспоминает: «Если бы в тот день не пришёл дед, я бы ушла от Сахарова именно тем вечером и навсегда. Как я оставлю деда здесь? Что я ему скажу?» Сестра прожила с мужем восемь лет и всё равно ушла. А деду было тогда 71 год, и он прошёл пешком от Чикоя до Дурён и обратно.
Когда я училась на последнем курсе и приехала на зимние каникулы (1969 год), деду было 82. Ему очень хотелось поймать мне лису на воротник. Поставил капкан, вернулся усталый: «Внучка, ноги и время убил, а лиса в лесу осталась».
Был и ещё один интересный момент. На первом курсе приехала я на новогодние каникулы к сестре Ольге, побежала проведать деда и осталась у них ночевать (у тёти Оли Каимовой). Деду было тогда 79. «Внучка, погладь штаны и сбегай в магазин за чекушкой, я в гости пойду». Я погладила, сбегала, купила. Помню, он даже в зеркало гляделся. И... не пришёл ночевать. В семьдесят девять лет! Мужики, вот с кого надо брать пример! Я выходила в сени — дверь закрыта на крючок. Открою — тётя Оля закроет. Так несколько раз. Вот тогда тётушка и рассказала мне, что много лет у деда была женщина, о которой он никому не рассказывал. Появилась она после смерти его жены, бабы Шуры. Когда дед приехал из ссылки с женой, они жили в одном доме, но как муж с женой — нет. Баба Шура тяжело болела астмой, умерла на Пасху в 1957 году.
На одной улице жила тётя Лёля Бурлакова, почти ровесница дедушкиной дочери, где-то 1918–1920 года рождения. Так вот, приходил мой дед ранним утром счастливый, довольный, глаза горят, как у молодого, да ещё что-то под нос мурлычет весёлое. Тётя Оля тогда сказала, что он частенько к ней бегает: «По праздникам и сам бог велел». А было это на Рождество. Уходил затемно, приходил под утро. И кому в голову могло прийти, что старый дед на свидания бегает!
Горжусь тобой, дед, молодец! Не сломала тебя советская власть. У тебя не было ни одной грамоты, ни одной награды. Ты не воевал с 1941 по 1945 год, не получал пенсию по старости. Ты был «врагом народа» по анонимному доносу. Но ты не озлобился, не стал жестоким. Ни с кем не ругался, не дрался, никого не осуждал. Никогда не плевал на землю, говорил, что это большой грех — марать её. И прожил дед практически до ста лет.
По документам он 1887 года рождения, а по словам моей мамы, дед был старше бабы Шуры на десять лет. Если верить не документам, а словам, то умер он в сто лет. Если же придерживаться документов, то в девяносто. Но в любом случае — годы почтенные, и до самой смерти он был на своих ногах.
Самое крепкое его ругательство было — «итишу мать». Ещё я хорошо помню, как дед любил читать газеты. Если газета первой попадала к нему в руки, её уже никто не читал. Он читал от первого слова до последнего, а потом сворачивал в гармошку — на обёртки для махорки.
За всю жизнь дед съел очень много уксуса — добавлял его везде и всюду. Особенно любил пельмени с уксусом. Когда делали зачинку на зиму, тётя Оля лепила много пельменей, а я помогала.
А ещё он любил выпивать — не пить, а именно выпивать. И как выпьет — начинались разговоры о рыбе, о рыбалке. Он знал все рыбные места, рассказывал, какую и сколько рыбы поймал, как вязать сети и невод. А вязал он их отлично и очень быстро. Зимними вечерами часами просиживал за этим занятием. Учил многих внуков, учил и меня, но я так и не научилась — а может, не хотела. Поздней осенью чинил сети, латая дыры, и вслух ворчал: «Итишуу мать, иж как продырявили-то». В подвыпившем состоянии много говорил и об охоте: где был, кого убил. На его счету было много волков — за шкуры давали деньги. Один раз (а может, и больше) дед ходил на медведя, но не один, а с сельчанами. Медведя убили, я даже помню огромную шкуру. Без улова он практически никогда не возвращался, знал все рыбные и охотничьи места.
В больнице он лежал всего раз — из-за камня в мочевом пузыре. Удалили его или нет — не помню.
У моего деда была сложная и трудная судьба, но он любил жизнь, и жизнь платила ему тем же, подарив долгие годы и здоровье. Но когда он выпивал, никогда не вспоминал о тех годах с 1938 по 1950-й. Наверное, ему было невмоготу переживать это заново. Так мне кажется.
Когда я училась в седьмом-восьмом классе, дед учил меня разговорному английскому, помогал с переводами. Говорил он хорошо, но читать и писать не умел. Помогая, он всегда напоминал: «Смотри, никому не говори, что на этом языке разговариваешь. А то тебя, внучка, посадят». Именно в те два года дед нет-нет да и рассказывал мне что-нибудь о своей жизни. Мне бы только вникнуть тогда, побольше расспросить его! Очень-очень сожалею, что в детстве не интересовалась целенаправленно прошлым своих предков, бабушки и деда. Знаю совсем немного. Видно, было наложено табу, и мы не спрашивали деда, за что и как он сидел. А сейчас для меня любая малость — справка, письмо, газетная статья — много значит. Думаю, самым интересным звеном в нашей родословной был наш дед — Лобик Андрей Филиппович.
О его жене, Мелинтюк Александре Павловне, я почти ничего не знаю. Кроме того, что она из Беларуси. Их деревни были рядом. Бабушка родилась в 1887 году. В 1914-м началась Первая мировая война, а в 1915-м, во время оккупации немцами Брест-Литовска, местное население эвакуировали в Россию. В число эвакуированных попали мой дед, бабушка, сестра деда баба Катя (по мужу Урюпина) и два его младших брата. Николай умер во время эвакуации, брат Яков был убит в Новочеркасске. О том, что у деда были ещё два брата, мы не знали. Об этом я узнала из архивной справки ФСБ Бурятии в 2011 году.
Немцы травили газом жителей деревень и Бреста, и этот газ оставил пожизненную болезнь моей бабе Шуре — астму. Она очень тяжело дышала. В то время (моё детство) лекарств от астмы не было. Помню, как тётя Оля отпаивала её горячим чаем. Вот и всё лечение. Какие-то таблетки, конечно, были. Бабушка была очень полной, грузной и властной женщиной. Моя мама — в неё характером. Своих внучат и меня она никогда не обнимала, не целовала, не нежила, как мы своих. К детям обращалась грубо, с акцентом: «Вэрка, Андрушка, Яшка, Ольга». А меня звала Валька, но рубль на кино давала.
Приду, перемою ей всю посуду — мне было лет шесть-семь. Особенно любила, чтобы заварной чайник блестел. Чистила его золой, потом долго полоскала. И я получала драгоценный рубль, радостная, вприпрыжку бежала в клуб. Ещё хорошо помню: бабушка носила простую тёмную юбку ниже колен, ситцевую рубаху, на ногах — тапочки, которые шила тётя Оля. Иногда надевала фартук. А ещё у неё было много-много родинок, больших и маленьких, на лице, на теле, на руках. И этими родинками она наградила не одно поколение. Платок на голове носила редко, почти всегда ходила простоволосой.
С 1955-го по 1977 год помню деда неизменным. Мне и тогда, и сейчас казалось, что он не старился. Та же седая голова, лёгкая походка. Только после восьмидесяти он начал ходить с палочкой. Никуда никогда не спешил — тихонько, размеренным шагом, но вперёд. Дед очень много ходил пешком. Хочу повториться: он любил жизнь, нашу природу, речку, людей. А жизнь дала ему такие испытания... Но он дожил до ста лет.
Умер дед 6 марта 1977 года. Похоронен на Зырянкове, где жил до ареста в 1938-м. В 2012 году, 6 марта, исполнилось 35 лет, как с нами нет маленького деда с большой человеческой душой. Фотография на памятнике стоит 35 лет и, как дед, не меняется. При жизни у деда было четверо детей, 19 внуков, 23 правнука.
Мы всегда думали, что дед родился в Брестской крепости, но из архивной справки ФСБ 2011 года я узнала, что Лобик А.Ф. родом из деревни Франполь Радвонической волости, Брест-Литовского уезда, Гродненской губернии (Польша). Ещё у него было три класса образования, что по тем временам считалось хорошим.
Получив письмо от девочки Марины Клочко из Бреста, я узнала, что деревня называется не Франполь, а Франополь в Брестском районе. Рядом есть ещё деревня Большие Радваничи. Обе появились ещё в 1510 году и существуют до сих пор. Марина хотела съездить туда весной 2013-го, сделать фотографии, но что-то не получилось. Мне неудобно писать ей снова, но я благодарна за ту малость информации, которую она сообщила.
Ещё в молодости дед побывал в Канаде, какое-то время жил там. Выучил разговорный английский, но главное — занимался сапожным делом. Хотел разбогатеть, но увы... Как говорится, не жили богато — и не надо. У деда был дар к сапожному мастерству, он был настойчивым и трудолюбивым, но разбогатеть не смог и вернулся домой, в Польшу.
У деда была сестра — Екатерина Филипповна Лобик (Урюпина). Она тоже эвакуировалась, но в Новочеркасске вышла замуж и оставалась там до 1933 года. Баба Катя 1896 года рождения, муж — Урюпин Василий Иванович. 12 февраля 1927 года у них родился Дмитрий, а 5 марта — дочь Тамара. Я с большим уважением относилась к дяде Мите. Он был очень приятным, добрым и гостеприимным, часто бывал у меня в гостях в Новоселенгинске, в Чикое. После его смерти я ездила к ним в Гусиноозёрск, читала его записи и кое-что переписала о дедушке. Мой дед был родным дядей Дмитрию.
Меня часто мучил вопрос: как дед с бабкой прошли такое большое расстояние и оказались именно здесь, в Кяхтинском районе, в Зыряновке? Оказывается, у бабы Шуры была подруга. Она вышла замуж за солдата, и он привёз её в Полканово. Игумнова, в девичестве Катя (фамилия по мужу). Я её не знала, но моя сестра Любушка бывала у неё в гостях с бабушкой. Они переписывались. Бабушка была неграмотная, письма писал дед. Интересно, как работала почта в то время? Наверное, полгода шла одна весточка.
Добирались они до Иркутска больше года. В дороге у них родились двое детей, но они умерли. В Иркутске в 1917 году родился дядя Яша, в 1918-м — моя мама (баба Вера), в 1920-м — тётя Оля, а дядя Андрей родился в 1922-м уже в Кяхтинском районе. Добрались они до Полканово, но деду там не понравилось, и он поселился в Домниково на самом берегу красивой реки Чикой. Интересно, останься они с бабкой в Полканово, нас бы сейчас, наверное, звали «полкановские горшки» — всех там так звали. Но они там все чернобровые, а мы все светлые.
На самом берегу Чикоя поселился мой дед со своей семьёй. У них была корова, две лошади, несколько кур и главное — лодка. И тем не менее семья Лобик была самой бедной. Все трудились, а ещё дед учил детей сапожному делу.
Из воспоминаний моей тёти Оли Климовой: «Когда Верка была маленькой (это моя мама), отец её очень баловал, она была любимой дочкой. Вот пример: из Зыряновки до Кяхты ездили на лошади, запряжённой в телегу, 45 км. Твоя мать падала на пол, била ногами и плакала, пока дед не соглашался взять её с собой. А брал он только её одну — летом, зимой, в любое время года». Представьте: 45 км на телеге без рессор — всю спину отобьёшь. Но какое же это было счастье для мамы — побывать в райцентре, да ещё и сладкое перепадёт. Дедушка любил мою маму больше всех, это со слов тёти Оли.
Как-то я разговаривала с тётей Женей Колодиной, очень приятной женщиной. Она и другие пожилые жители рассказывали, что 1935–1937 годы были очень голодными. «Ваш дед рыбачил очень часто, в любое время года. А когда возвращался, на берегу стояли люди — кто с тазиком, кто с тряпкой — и ждали, когда дед поделится уловом. Ни за деньги, ни за продукты — просто так. Года были голодные. Вот и делился «враг народа», «шпион польской разведки» с простыми людьми, русскими и бурятами».
Из архивной справки ФСБ Бурятии: с 1916 года призван в царскую армию в 25-й Сибирский полк, с 1918 по 1920 год служил в белой армии. В 1918-м поступил на службу в колчаковскую милицию. В 1920-м командирован милиционером в Селенгинский аймак. В 1921-м уволился и переехал в Кяхтинский аймак, где организовал сапожную артель. Также есть запись, что имущество, оставшееся в Польше, было разграблено, часть сожжена. А я помню, как дед говорил, что в Польше они собирали много-много груш.
Из воспоминаний моей двоюродной тёти Тамары Жильцовой, племянницы деда: «В 1938 году к нам верхом на коне приехал мой дядя. Никогда не ночевал, а тут остался. Пили чай, он много разговаривал с моими родителями. Утром уехал, и в этот же день его арестовали».
Моя мама и тётя Оля вспоминали, как они ватагой шли из Чикоя на Зыряновку, а навстречу военные вели нашего папу (дети называли его только папа). Все четверо бросились к нему, но военные грубо оттолкнули их прикладами, так что они упали на землю и долго плакали.
От звонка до звонка отсидел дед десять лет без права переписки. Там, где он сидел, по его словам, мало кто выживал. Как он выжил, кому молился — известно только ему. Может, остался жив потому, что часто шил обувь начальству. Осудили деда 2 июня 1938 года за контрреволюционную деятельность, начало срока — 13 февраля 1938-го. В Магадан прибыл 8 августа 1938 года. В Магаданском архиве все документы в 1960-м уничтожили за истечением срока (это данные из архивной справки Магадана). Очень жаль, что я не смогу узнать, что там происходило.
В 1948 году, 13 февраля, срок закончился, но ему было стыдно возвращаться домой. Он до конца не осознавал, в чём его вина. Оставался там до 1951 года, женился снова.
Ни одного письма от него за десять с лишним лет... Жена и дети ждали, а потом решили, что его нет в живых. Моя мама была крещёная и поехала в церковь отпеть отца. Заказала молитву за упокой, поставила свечку, а она потухла. Так несколько раз. Пришлось обратиться к батюшке. Батюшка спросил имя, прочёл молитву, сам поставил зажжённую свечу, но она погасла. Тогда он сказал: «За здравие, за здравие ставьте свечу, жив ваш отец». А дед потом вспоминал: «Сначала привык к той жизни, а с какого-то времени такая тоска взяла, сердце ноет, спать не могу, хочу домой, к детям хочу».
Вернулся, но его не пустили в Кяхтинский район — граница рядом, а он «шпион». Отправили на поселение в Баргузинский район. Моя мама добивалась, чтобы отец жил с ними, сколько порогов она поотбивала! Брат мамы, Андрей, сразу сказал, что заниматься этим не будет. Он бывший офицер, участник и инвалид Великой Отечественной, а отец осуждён как враг народа — за это по голове не погладят. Хотя был уже 1951–1952 год, у него точно были бы неприятности. У тёти Оли на руках была больная мать, а дядя Яша был слабохарактерным и подкаблучником у жены Тамары. Мама оставляла меня маленькую со старшими сёстрами и много раз ездила хлопотать, чтобы деда вернули. Добилась. Дед вернулся домой тихим, неслышным, малоразговорчивым, но не озлобленным.
И тётя Оля, моя тётушка, тоже была очень добрая. Может, потому меня и тянуло к ним, хоть жили они бедно. Две кровати, комод, в углу, где висела икона, стоял невысокий столик и липка — здесь сапожничал дед. На кухне — стол и четыре табуретки. Одно время даже клеёнки не было — чистили стол белым речным песком. Стоял синий самодельный шкаф для посуды и умывальник. На окнах — занавески из простого белого материала. Посуды было очень мало. Зато в кладовке мешками стояла молотая черёмуха, которую мололи на мельнице. Это была наша самая вкусная и сладкая еда! Утром заваришь кипятком, добавишь сахара — и на хлеб! Такая вкуснятина! Дом тоже был старый, его перевезли из Зыряновки в 1954 или 1955 году. Пенсию дед не получал, даже по старости. Враг народа. А тянуло меня к ним потому, что они были добрые, простые, отзывчивые.
Моя мама была ого-го — с ней не поспоришь, не возразишь. Не дай бог сделаешь не так — беда. Её братья и сестра говорили, что характером она в мать, то есть в мою бабушку. Властная, настырная, чтобы было только так, как она скажет. Многих обижала и не видела в этом ничего плохого. Требовала к себе особого внимания и уважения. Часто обижала тётю Олю, а та на это не обращала внимания. Мама думала, что все должны ей подчиняться, и всё говорила в приказном тоне.
Из воспоминаний деда, мамы, тёти Оли и кое-что из статьи «Исчезнувшее село Зыряновка»...
В 1927 году в Зыряновке появился новый житель — Климов Павел Ильич. Познакомился с дедом, вместе работали в артели «Красная звезда». Только у них двоих были лодки. Вместе рыбачили, косили сено.
Затем Климов стал председателем поселкового совета, перевёз семью. С дедом подружились. У Павла Ильича были два младших брата. Один из них влюбился в мою тётю Олю. В молодости она была красивой, доброй и озорной девчонкой. На рыбалке или на сенокосе дед, конечно, рассказывал о жизни в Польше, о том, что был в Канаде и выучил английский. Тогда он даже не думал, что дружеские беседы с председателем выйдут боком.
Семья Лобик была самой бедной на селе, и председателю не хотелось родниться с бедняками. Ведь председатель тогда был большим человеком.
Весной 1936 года было сильное наводнение, дома сносило в реку. Мой дед был смелым и сильным, не побоялся стихии и вместе с председателем спасал людей. Казалось бы, такие действия сплачивают. Ан нет. Любовь между Дмитрием Климовым и Ольгой разгоралась. Председателю пришлось идти к моему деду и дать понять, что для него всё плохо кончится, если его брат женится на его дочери. Дед не хотел вмешиваться в личные дела дочери.
В феврале 1938-го дед уехал в Усть-Киран повидаться с сестрой Екатериной. Утром вернулся, даже не успел распрячь коня — его арестовали. А под копной сена нашли кожу. Потом, когда дед рассказывал про эту кожу, он плакал от обиды. Не оттого, что «польский шпион», а оттого, что его при всех выставили вором. За свою долгую жизнь он ничего ни у кого не украл. Посадили на десять лет, да ещё несколько лет он жил там. Ему было стыдно возвращаться: «Как я объясню детям, жене, соседям, что я не враг и не вор?»
В статье «Исчезнувшее село Зыряновка» есть такие строки: «Домой пришёл враг народа, весь белый как лунь, да так и не понял, за что его репрессировали». Эту статью написал Сергей Павлович Климов, сын того самого Климова, который посадил нашего деда. Может, Сергей Павлович и не знал от отца, какую судьбу тот уготовил своему будущему родственнику. Это история. Дети за родителей не должны отвечать. Моя мама всю жизнь ненавидела и Сергея Павловича, и его отца. А в чём виноват С.П.? Я к нему относилась нормально. После статьи мы договорились о встрече, но как-то не получилось. А скоро он умер. Родных детей у него не было — то ли приёмная дочь, то ли сын, не знаю. А может, Богу было угодно оборвать род Климова Павла Ильича за его недобрые дела, за растоптанные судьбы?
Ну а Павел Ильич, когда дед вернулся с Колымы, приезжал в Чикой и с глазу на глаз долго разговаривал с ним. От тёти Оли и мамы я знаю, что бывший председатель стоял на коленях перед дедом и просил прощения. Дед простил. Ведь моя тётя Оля всё равно вышла замуж за Дмитрия Климова. Родилась дочь, умерла младенцем, похоронена на Кяхтинском кладбище. Тётя Оля очень переживала, потому что была уверена, что к смерти девочки приложил руку кто-то из Климовых — никак не хотели они родниться с Ольгой Лобик. Она жила у Климовых в Кяхте. С мужем прожила недолго, но отношения были хорошие. Началась война, Дмитрий ушёл на фронт, а тётя Оля 28 июля 1941 года родила сына Василия. Опасаясь за его жизнь, она уехала от Климовых в Чикой. Дмитрий был награждён орденом Красной Звезды, медалями «За боевые заслуги», «За отвагу», орденом Отечественной войны. Был тяжело ранен, умер в госпитале в Алма-Ате, там и похоронен. Тётя Оля хоть и редко, но вспоминала о нём с теплотой. Видно, любили друг друга. С сыном Василием Климовы стали родниться, но позже. Замуж тётя Оля больше не вышла.
С тётей Олей мы были близки, она доверяла мне, поэтому я знаю кое-какие неприятные вещи. Вот, наверное, и всё, что я знаю о своём дедушке Лобике Андрее Филипповиче, о его судьбе. Хотелось бы знать больше, но увы. Перечитывая свою рукопись, я прихожу к выводу, что мой дед был Человеком с большой буквы. Ему было предъявлено обвинение по ст. 58-1 УК РСФСР («принадлежность к агентуре польских разведорганов»), арестован НКВД БМАССР. 14 мая 1955 года его реабилитировали. Враг народа... Лично мне обидно до слёз: он даже муху не убивал, если она ползла по нему. И очень больно за деда, который любил жизнь, свою землю, природу, который ни разу не плюнул на землю, а государство на него наплевало, но сломать его не смогло. Да, он был маленького роста, но с большим сердцем и душой. Может, поэтому Бог даровал ему здоровье и продлил жизнь на многие годы. Никого не осуждая, не ругая, не навязывая советы, как жить, он жил размеренно и спокойно. Я всегда буду помнить тебя. Я горжусь тобой, дед!
Ездила в Гусиноозёрск к Урюпиным. От племянника деда остались записи. Я прочла их и кое-что выписала. Есть некоторые разногласия. Мой двоюродный дядя Урюпин Дмитрий Васильевич родился в Новочеркасске в 1927 году. В 1933-м по вызову своего дяди, моего деда, они уехали в Бурятию. Отец — Урюпин Василий Иванович (1893–1965), мать — Лобик Екатерина Филипповна (1896–1985). Похоронены в Усть-Киране. «В 1933 году мой дядя Андрей Филиппович вызвал моих родителей из Новочеркасска. Жизнь в Бурятии была лучше, сытнее. Но уже в 1935-м наступил голод, не было урожая, люди переносили огромные трудности. Добирались мы из Новочеркасска до Улан-Удэ очень долго. Из Улан-Удэ до Усть-Кяхты — на пароходе по Селенге. В Усть-Кяхте нас встретила тётя Шура (моя бабушка) на подводе. Уложили вещи, посадили меня и сестру Тамару, взрослые шли пешком до Кяхты. Добрались вечером, ночевали, а утром тронулись в Чикойский завод, в село Зыряновка.
В этом селе проживал мой дядя Андрей Филиппович и мои двоюродные братья и сёстры — Яков, Андрей, Вера, Ольга. Мы поселились у них в доме на берегу Чикоя. Река была очень чистая, вода прозрачная. У дяди было своё хозяйство: корова, две лошади, куры. В селе был небольшой цех по пошиву сбруи, хомутов, уздечек для лошадей. Село было маленькое, домов пятнадцать на одной улице, под горой. А на горе — часовня и маленькое кладбище. Сейчас там хоронят жителей села Чикой, а самой Зыряновки нет — все разъехались с 1941 по 1953 год. Мы не прижились и переехали в Усть-Киран.
Моя мать Екатерина Ф. была совершенно безграмотной, не знала ни одной буквы. Отец имел три класса церковно-приходской школы, в Гражданскую отслужил восемь лет — от царя до советов.
Между Кяхтой и МТС Усть-Кирана есть сопка в лесу, где в 20-х годах проходили бои партизан с бароном Унгерном, который затем ушёл в Монголию. На этой сопке партизаны делали засаду. Об этом я узнал от дяди Андрея Ф., который участвовал в тех боях под Селендумой. Мой дядя служил у знаменитого Каландарашвили».
Дядя Митя описывает, как они находили на той сопке ружья, пистолеты, чинили их и промышляли дичь. А ещё он описывает старинное ружьё, в которое нужно было насыпать порох, вставить пыж, утрамбовать шомполом, затем дробь — и снова утрамбовать. А самое интересное — его нужно было поджигать, а потом стрелять. В детстве я помню такое ружьё у деда. Сильное воспоминание осталось с того момента, как дед поджигал его пучком спичек. И Дмитрий П. в своей статье описывает такое же ружьё.
Значит, дед воевал на стороне Красной армии? Но в архивной справке ФСБ Бурятии об этом ни слова. Позже тётя Оля купила деду новое ружьё, двухстволку. Дед был очень рад.
Из воспоминаний двоюродного брата Климова Василия Дмитриевича: «В 1973 году было наводнение. Мы с дедом поставили в третьей Забоке сеть-фитиль. Рано утром дед зовёт меня проверить. Я не пошёл сразу, а чуть позже поехал на велосипеде. Смотрю с обрыва — а дед, совсем нагишом, вытряхивает рыбу из сети. Вода прибывала и была очень холодная. Дед никогда не болел, был сильным и закалённым. Болезнь у него была только одна — камень в мочевом пузыре».
Однажды в газете я прочитала статью о полячке Агнешке Фиалковской, решила написать ей. Отправила статью о дедушке и справку из ФСБ. Она позвонила, сказала, что статья очень интересная, и познакомила меня с вице-председателем автономии поляков в Улан-Удэ Семёновым Евгением Владимировичем. Вскоре он позвонил, а потом я получила письмо с приглашением на встречу.
Встреча состоялась. Я увезла им фотографии и свою рукопись, предупредив, что писала это давно и не для книги, а для себя, для внуков и детей. Так с помощью добрых людей мой дед попал в Книгу памяти «Поляки в Бурятии» (том 7). Я даже не мечтала об этом. В сентябре 2013 года была презентация книги в Улан-Удэ, меня пригласили выступить, рассказать о дедушке. Я очень ждала этого дня, готовилась, но поехать не удалось — я только что бросила костыли. Очень переживала. Но я рада, что смогла восстановить добрую память о своём дедушке хотя бы так.
В заключение хочу сказать: вот таким был наш дед, мой дед — Лобик Андрей Филиппович. Горжусь тобой, дед! Я тобой горжусь! И всегда буду помнить тебя.
Твоя внучка Урусова (Григорьева) Валентина Иннокентьевна, 1950 г.р., село Чикой, Кяхтинский район, Бурятия.
2013 год.
