Эта история обо мне… и об одной маадам, которую я так нежно люблю… И которая так страстно меня ненавидит. Она вошла в мою лавку во вторник, 19 ноября в 2 часа после полуночи. Казалось, маадам имела всё, чего могла пожелать, или даже чего мог пожелать самый избалованный гурман предместья, ей недоставало лишь бутылки игристого Пуи Левуа и безмятежности, прочитывающейся в глазах абсолютно счастливых людей. Я не знал её имени, я даже не был уверен, что она его имеет. Я бы едва удивился, если бы вдруг обнаружил себя посреди лавки совершенно одного, окутанного прелестным миражом и в то же время обнажённого наивностью нелепого воображения. Когда маадам подошла, я был решительно готов отдать ей всё, что имел – лавку, не предрекающую богатств, но позволяющую оставаться наплаву безнадёжно погрязшему в долгах торговцу провиантом, комнатушку в мансарде обветшалого дома на пересечении пятой и седьмой авеню, пугающую своей блеклостью даже окончательно померкших прохожих, пару игральных карт и, ни много, ни мало, мою жизнь, которая более не имела смысла; но поскольку душа романтического героя, помимо потёртой шинели и пары высоких сапог, была облачена в тело торговца, губы, так привыкшие к математическим выражениям любых эмоций, предательски произнесли: «7 800». Она спросила, можно ли выписать чек, и торговец, парализовавший порыв романтических чувств, заставил мою голову совершить такое движение, подтекст которого нельзя было истолковать иначе как согласие.
- Как ваша фамилия, гаудин?
- Панирье, маадам.
Хрустальные струны её рук выдирижировали мою фамилию на воздушном полотне чековой книжки, и в тот самый момент, когда романтик внутри меня подчинил себе заскорузлую счетоводческую машину, безотчётно завладевшую моими действиями, и я было решился оголить те глубокие чувства, что сделали меня одержимым с первого мгновения, как я увидел это прелестное создание, и начинали разрывать меня изнутри, подол её платья уже был за порогом «Провианта», а игристое вино, охваченное видимым восторгом от прикосновений маадам, насмешливо прощалось с невысказанными мною обрывками мыслей.
Так прошла наша первая встреча – точнее, моя первая встреча с маадам. Ей, наверняка озабоченной сотней дел одновременно, не было никакого дела до торговца, пусть и привлекательного, но оглашающего стоимость её утреннего недомогания.
Я сразу понял: что-то было не так. Счастливые женщины проводят ночи в постели с мужчинами – своими, чужими, одолженными, принятыми в дар – в такой час их не найти в лавке с провиантом, а игристое вино, кажущееся приобретённым по особому случаю, наряд, подобранный с отменным вкусом и преувеличенная приветливость – трио, кричащее во весь голос о скверности дамского положения: чем хуже приходится женщине, тем изящнее она стремится выглядеть.
С тех пор я ни разу не уснул – мысли об этом эфемерном создании не давали сну вмешаться в анфиладу бессмысленных эпизодов влачащегося существования. Я ни разу не покинул лавку. Покинуть лавку означало поглумиться над собственными чувствами, а ведь чувства - это было последнее, что оставалось во мне от человека. Так, на пороге лавки, погружённого в образ моей маадам и тьму ночного зарева, и застал меня месье Бланш с прескверным известием о задолженности в 680 тысяч фланков, которую, по всем канонам трагического жанра, нужно было уплатить до пяти часов после полудня следующего за этим дня.
Уж так случалось ранее, что те, от кого приходили дурные вести, как правило, людьми были хорошими, приятными. Помню, как месье Баррет, сообщивший о кончине матери, ещё долго беседовал со мной о том, в каком возрасте предпочтительно умирать женщинам, а в каком – мужчинам. Или, скажем, господин Лоранже – довольно приветливый немолодой человек, не щадя своего ценного времени, расходовал красноречие в объяснениях, почему неким сомнительным персонам, по их убеждениям представляющих государство, угодно изъять всё моё имущество, за исключением той недвижимой насмешки, что я имею теперь. Так и месье Бланш – мужчина почтительной осанки и учтивых манер, отметил исключительность представленных в лавке товаров – а именно: нескольких видов бурбона и сыра Лет-лу-буан, чем, в последствии, любезно угостился, оставляя лавку, меня, долги и мысли о моей маадам в хаосе броуновского движения некогда упорядоченного рассудка.
Я решил подсчитать выручку, уговорив предчувствие надвигающейся грусти повременить с визитом. Дела оказались не так плохи – 609 тысяч фланков наличными и несколько чеков общей стоимостью ещё 73 тысячи фланков. Итого я имел 682 тысячи. Я мысленно делил эту сумму на две: 680, что сулили погашение долга, и две – сумму, которая железно пророчила скоропостижную смерть «Провианту». А вслед за ним - и мучительную мне. Всё живое требует вложений; после уплаты долга вложить в поддержание жизни моей умирающей лавки я мог разве что открытку с извинениями: «Простите, виноват. Гибну вместе с Вами». И бутылку игристого, как олицетворение пузырящегося наслаждения от ставки и деформирующихся иллюзий от проигрыша. Постыднее, чем быть негодным игроком – разве что быть недурным торговцем. И если второе не грозило запятнать мою репутацию, то первое так и силилось это воплотить.
Я не помню, как наступило утро. Насколько оно было чудным, несносным или обыденным – помню лишь, как часы пробили 9, я собрал воедино все чеки и отправился в банк на авеню Де Гош. Мне потребовались нечеловеческие усилия, чтобы заставить себя покинуть лавку, ведь каждое мгновение, о чём бы я ни думал – оказывалось, я не думал ни о чём, помимо моей маадам. Не обвиняйте меня в том, что я её оставил – маадам пошла со мной. Она непрестанно ходила по извилистым дорогам моих измышлений, и белоснежный подол, принадлежащий её великолепию, сглаживал шероховатости более не принадлежащих никому печалей. Я бы отказался от веры в самого Бога, если бы Чёрт дал надежду на то, что маадам когда-нибудь станет моей; но в чёртовой канцелярии не спешили с известиями подобного рода – вот, что поглощало меня целиком, пока короткие липкие пальцы пластилиновой работницы банка перебирали подписанные чеки, и бесцветные пуговки её глаз безучастно поглядывали на банковскую машину, давая сигнал губам о необходимости сжаться в недовольной гримасе. «65 200, месье», - произнесла она; и произнесённая сумма тотчас всколыхнула нить моих мыслей. 65 200 было меньше, чем я рассчитывал получить в банке, но в ответ на мою недоумевающую растерянность кассир протянула мои деньги и чек от некой госпожи Моро на 7 800 фланков. «Увы, месье, этот чек нельзя обналичить, – голос пластилиновой работницы был на диво твёрд и гладок. – он недействителен» - отрезала она.
Стал ли я расспрашивать о возможных причинах обидного недоразумения или же я просто стоял, потупившись вниз – трудно сказать теперь. Да и есть ли смысл в том, чтобы передавать всё произошедшее в мельчайших деталях. Тем более, что мне однажды доводилось быть рассказчиком этих событий, а каждое последующее воспроизведение в памяти некоего действа никогда не отказывает фантазии в удовольствии кое-что добавить, кое-где изменить и кое-зачем выбросить. Покинул я банк, не обронив ни слова, или разругался с кассиром, управленцем и охраной – ничего из этого не обладает ценностью для повествования. Читателю может казаться, что стравливая меня с моим же окружающим миром, маскирующимся под кассирш, кредиторов, управленцев, юных леди и молодых маадам, или, что ещё хуже – юных леди-управленцев и молодых кредиторов-маадам, им будто бы лучше становлюсь понятен я. Язык души неоднороден: он состоит из миллиардов символов и знаков; им же чудится, что он легко может быть переведён на более близкий для них самих – словесный. Но ведь то, что я говорю населяющим мой призрачный мир персонажам – реплики, по большей мере, вынужденные и не имеющие ничего общего ни со мной, ни с моим внутренним миром. Обрамляя мысли в слова, я становлюсь таким же, как другие пользователи этой универсальной языковой системы, и совсем не таким, каков на самом деле есть. Я пришёл к этому выводу недавно – точнее, я был подведён к нему в тот проклятый момент, когда попытался облачить одолевающее рассудок нечто в привычный человеческий язык, и вышло: «Я неизлечимо люблю Вас, моя прекрасная маадам» - да простит мне господь эту пошлость!
7 800 фланков – я больше не чувствовал себя джентльменом, ведь такая ничтожная сумма способна была в тот момент оказать влияние на мою судьбу, и я напрочь отказывался признавать, что нахожусь в том неловком положении, когда влияние её велико. А что ведь в сущности эти 7 800 фланков? Перепел на ужин и стакан гранатового сока. Либо бутылка изысканного игристого вина… И в тот самый момент, когда я стал представлять эту проклятую сумму в материальном эквиваленте, я даже более чётко, чем ранее, вспомнил свою маадам, смеющееся надо мной из её прелестных рук Лоран Перье, оглашённые мною 7 800 и ангельской чистоты голос: «Могу ли я выписать чек?» Эх, маадам, Вы можете всё! Вы можете сделать меня беспробудно счастливым, ровно так же, как и абсолютно несчастным! Милая, моя милая маадам Моро…
Любовь получила имя. Теперь ничто не могло разубедить меня в здравии собственного рассудка и в осязаемости объекта моих воздыханий. Известие об имени, как о чём-то второпях оброненном маадам, а после подобранном мной с тяжестью случайности, придало скверному настроению вкус некой торжествующей победы. Первой победы в борьбе за более не эфемерную маадам… Как же смешон человек. Смешон и простодушен. Стоит ему назвать что либо – он тут же воображает, что победил. Но дать название болезни – не значит излечиться, и то, что моя болезнь отныне называлась «Моро», не давало мне ровным счётом никаких предписаний на случай наступления обострения. Я этого не понимал тогда. Я и теперь это едва понимаю.
Это вероятно какая-то ошибка. Маадам Моро прихватила не ту чековую книжку, а если нет, то могло же, в конце концов, случиться что-нибудь ещё, не постигаемое догадками, но вполне поддающееся объяснениям. Очень сложно, знаете ли, быть собранным ночью. Иной раз, силишься зайти в чужой автомобиль, оставленный на стоянке, просто потому что перепутал свою жизнь с жизнью того, у кого он есть. Ночь не видит цвета, ей плевать на разницу.
Верно, я прав, и теперь маадам уж точно придёт хотя бы для того, чтобы смыть родниковой чистотой своих объяснений металлический привкус недоразумения. Не было ни малейших сомнений, что я очень скоро её увижу, но долг, дамокловым мечом возвышавшийся над бытовой низостью мыслей заточённого в меня торговца, угрожал неукоснительной, незамедлительной расправой. “В пять часов после полудня” - пронеслось в моей голове. Я взглянул на часы, их поднятые руки бессловесно сообщали: без двух часов полдень. Абортировать надежду было преждевременно. Я распахнул деревянные крылья “Провианта” и стал за прилавок. В тот самый момент через порог пронёсся белоснежный подол, одновременно перехватив внимание торговца и дыхание влюблённой натуры.
- Гаудин … - утренними колокольчиками пронеслись по “Провианту” сладкие ноты любви.
- Панирье, - вступил я в импровизированный дуэт.
- Да, да, а как же. Гаудин Панирье. Ответьте мне на вопрос прямо: вы уже обналичили тот чек, который я выписала вам ночью?
Тяжело описать, что я почувствовал в тот момент… Моё тело будто перестало подчиняться импульсам, меня парализовало неспособностью принять какое-либо решение касательно реакции на вопрос маадам, и вынужденная пауза начала затягивать на шее петлю безжалостного момента. Сказать женщине, что она перед тобой в долгу, значит лишить себя мужской привилегии заплатить по её счетам, что, впрочем, совершенно определенно не гарантирует её любви, но совершенно точно гарантирует её отсутствие в случае отрицательной оплаты долга. Но торговец, вцепившийся в сгущающуюся материю рассуждений пальцами практичного счетовода, настаивал на возврате маадам её недействительного чека с выдвижением требования оплатить указанную в нём сумму наличными, ведь деньги - это в первую очередь средства к существованию, а не оплатив долг за “Провиант”, вопрос моего существования не имел положительного ответа.
- Нет, маадам. Не обналичил, - вытолкнул торговец из моей глотки словесные огрызки против воли страдающего одержимымой любовью человека.
- Чудно! - воскликнула маадам Моро с детской несдержанностью восторга. - Игристое было превосходным! Я с удовольствием куплю ещё!
Маадам Моро неспешно запорхала по “Провианту” с лёгкостью журавлиного пёрышка, то и дело указывая безупречностью пальцев на вершины гастрономический изысканий. Безукоризненный вкус этой женщины, искусное попадание в эталонные марки и виды продуктов, прекрасное сочетание их между собой выдавало в ней не просто принадлежность к высокому классу, но и вполне недвусмысленно намекало на её элитарность. Маадам выбрала 13 бутылок отменного игристого, 4 головы превосходнейших сыров по 2-5 килограмма каждая, буженину из грудки фазана, увесистую свежую утку, почему-то всего лишь одну, пару банок итамьянского оливкового масла, 13 банок лососевой и 14 - осетровой икры, 5 пакетов отменных лангустов, столько же норвежских омаров, 3 потрошенные тушки свежевыловленных дорадо, артишоки, спаржу, белые трюфели, бурбонскую ваниль, голубой горный кофе, шафран, тимьян, розовый перец…
Я послушно следовал за маадам Моро и смиренно складывал всё, на что указывали её утонченные пальцы. Я был счастлив. Я был счастлив приблизиться к ней так близко, чтобы быть обнятым за плечи ароматом её парфюма, едва уловимого, но щекотящего воображение нотками черной смородины и пломбира. Никогда прежде я не чувствовал такой близости, такой приближённости к чему-то неосязаемому и обволакивающему одновременно. “Как же она собирается за это платить” - проносилось в голове торговца. “Как же она очаровательна” - проносилось в голове романтика. “Можно выписать чек?” - пронеслось непринуждённым женским голосом по “Провианту”.
Тяжело описать, что я пережил в тот несправедливо затянувшийся момент. Тело моё замерло с шафраном и розовым перцем в руках. Я приложил усилие, чтобы пошевелиться, но не смог. Её глаза изумрудным фейерверком сияли над крышей моих безотчётных чувств. Я не могу поступить иначе, кроме как благородно. Я рассмеялся:
- Что вы, что вы, маадам, какой чек? Такой очаровательной женщине как вы платить просто непозволительно! Назовите адрес, и я тотчас организую доставку всего, что вы выбрали!
- Это очень любезно с вашей стороны. - произнесла она фразой, как будто заготовленной заранее. Её лицо не передавало ни удивления, ни благодарности - лишь снисходительную улыбку. Маадам неторопливо открыла сумочку, по всей видимости, чтобы написать адрес…
Существование «Провианта» можно было без преувеличения назвать чудом – он дышал и передавал импульсы в слабые конечности товарообмена за счёт некого божественного вмешательства или других потусторонних сил; одно я знал наверняка - за мой счёт это было немыслимо. Я знал ещё кое-что, в чём был почти абсолютно уверен, как бывает уверен потомственный хитрец в спонтанности и непреднамеренности выскользнувшей из кармана памяти шалости: для поддержания жизнеспособности хрупкой куколки моего предпринимательства необходим несговорчивый кокон из гладких финансовых нитей той длины, толщины и качества, которые бы приняли давление происходящих с упомянутой куколкой метаморфоз. Неужели я готов предать это хрупкое, зависимое от меня создание…
- Семь тысяч восемьсот фланков, маадам Моро. - процедил торговец.
- Что?! - подпрыгнула маадам от удивления.
- Семь тысяч восемьсот фланков… вы выиграли… как сотый покупатель! - усмирил я торговца, когда уже чуть было не провалился от стыда.
- Вы серьёзно, гаудин Панирье? - недоумевала она. - Я выиграла? Я никогда ничего в жизни не выи……
- Нет, это шутка! Как и ваша шутка с липовым чеком, маадамочка!
- Ах, вы всё-таки пытались его обналичить… - вздохнула она. - Я очень сожалею…
Она виновато обронила взгляд куда-то под торговую стойку, и кончики её губ зарябили на идеальной глади лица. Моё сердце охватила такая печаль, соленый привкус которой я даже ощутил на языке. Или…это были мои слезы.
- Нет ничего в мире, что стоило бы ваших сожалений, маадам Моро. - Подошёл я к этому прекрасному существу и взял её за руку. Она была едва теплая, как песок на диком пляже ранним утром.
- Опять вы, - переступил порог месье Бланш, и маадам Моро с силой, которой я никак у неё не ожидал, вырвала свою руку из моей, после чего понеслась прочь.
Я было бросился вслед за ней, но месье Бланш воспрепятствовал этому, перегородив мне путь тростью.
- Только не говорите, что вы принимали от этой дамочки чеки, мой дорогой. - Тоном наставника заговорил со мной он.
Я не был настроен вести разговоры. Когда теряешь любовь - разговоры бессмысленны. Месье Бланш что-то рассказывал о сумасшедшей разорившейся аристократке, которая продолжала покупать дорогие платья, выпивку и деликатесы, несмотря на неспособность их оплатить. Он также упомянул, что никто из торговцев в округе не даёт ей более в долг и куска хлеба, и гонит её увидев за версту.
Как несправедливо обошлась с ней жизнь. Сначала дала ей всё, а потом отняла. Ещё и изгнала из общества за желание просто красиво выглядеть и вкусно есть… мне было стыдно так, будто я и был той судьбой, что так несправедливо обошлась с маадам Моро.
Рядом с выбранными маадам яствами лежал оброненный клочок бумаги. Я поднял его и прочёл: “Авеню де ла Морт, 6”.
- Забирайте “Провиант”, месье Бланш, он теперь ваш.
Я сгрузил на одну телегу всё, что выбрала маадам, и вывез из более не принадлежащего мне “Провианта”. И пусть торговец я и негодный, но джентльмен во мне бесшумно кричал, что ещё не всё потеряно; я не стал закрывать ему горло руками.
Безжалостно палило солнце. Упрямо я катил телегу в сторону Авеню де ла Морт 6. Позади доносился шёпот о безумце, которого якобы заколдовала ведьма. Зрителей становилось всё больше, шепот становился всё громче. Я почувствовал резкую боль в области лопатки, после чего услышал тупой стук о землю. Это был камень.
- Межеумок! - полетело в меня вслед за камнем.
- Королобый!
- Фуфлыга!
- Окаём!
- Чёрт верёвочный!
Каждый возглас ударялся об оболочку моего физического существования и причинял мне боль. Я не понимал, почему. Почему этим людям было дело до того, что я приношу себя в жертву моей безответной любви. Я ведь не отбирал любовь у них. Я просто боролся за то, чтобы моя улыбнулась ещё хоть раз. Вот уж не думал, что у акта моей любви будет столько зрителей, и что встретят они меня криками ненависти.