Язык: Инструмент выбора или принуждения? О непростом наследии досовременного многоязычия
Прислали такой вот текст:
Динамика компактного проживания разных сообществ в силу языкового и культурного разнообразия часто приводит к отсутствию фиксированной идентичности, из-за чего невозможно проследить сколько-нибудь чёткую этническую дифференциацию. Так, большинство досовременных обществ являлись принципиально многоязычными: для них не было характерно современное представление о "родном языке", которое формируется лишь к XIX в. с развитием этнографии, поскольку переход с одного языка на другой происходил постоянно и вполне свободно в зависимости от контекстуальных обстоятельств. При этом очевидно, что язык не являлся "голым" лингвистическим фактом, а представлял сложное социокультурное явление, включающее не только, а подчас не столько грамматические и лексические нормы, но и элементы этикета, символы социального положения и другие нелингвистические компоненты.
Мол что ты хочешь, видишь и раньше переходили с одного языка на другой. Попробую объяснить в чем разница между тем временем и этим.
Понятно что иистория человечества это не история изолированных народов, говорящих на своих уникальных и неизменных языках. Гораздо чаще это был динамичный и многоголосый хаос, где языковые границы были размыты, а люди с лёгкостью переключались между разными языковыми кодами в зависимости от ситуации. Современные исследования показывают, что для досовременных обществ была характерна принципиальная многоязычность, а жёсткая связь «один народ - один язык» - это продукт новейшего времени, идеология национальных государств XIX века.
Такой взгляд на историю сегодня, в эпоху глобализации и стремительной утраты языкового разнообразия, может быть неверно истолкован. Он может показаться удобным оправданием для тех, кто утратил связь с языком предков: «Раз раньше всё было флюидно и гибко, то и моё незнание родного языка это просто новая норма». Однако подобная трактовка была бы грубым искажением исторического факта. Разница между тогдашним многоязычием и нынешней утратой языка это разница между свободой выбора и вынужденной необходимостью, между расширением возможностей и обеднением идентичности.
В досовременную эпоху язык не был «голым» лингвистическим фактом. Он был сложным социокультурным явлением, тесно переплетённым с этикетом, социальным статусом и религией. Крестьянин мог использовать местное наречие в кругу семьи, переходить на региональный язык торговли на рынке и слышать язык духовенства (например арабский) в мечети. Ключевой момент здесь добровольное и ситуативное добавление новых языковых компетенций к уже существующей базе. Это не было замещением одного языка другим. Это было приобретение новых инструментов для социальной навигации, признак адаптивности и ловкости. Язык в такой системе не был жёстким этническим маркером; идентичность человека определялась скорее местом проживания, верой и социальной ролью.
Современный процесс утраты языков имеет совершенно иную природу. Он редко бывает добровольным и почти всегда является следствием асимметрии власти и культурного давления. Глобальные языки (английский, испанский, русский в определённых контекстах), поддерживаемые медиа, системами образования и экономическими возможностями, вытесняют местные и региональные языки.
Это не свободный выбор человека выучить второй язык для расширения горизонтов. Это часто вынужденное замещение родного языка доминирующим, необходимое для социального лифта, выживания или просто чувства принадлежности к мейнстриму. Ребёнок, с рождения смотрящий YouTube на глобальном языке и не слышащий диалект бабушки, лишён выбора. У него не формируется та самая база, к которой можно было бы что-то «добавить». Это процесс не обогащения, а обеднения.
Проводить параллель между многоязычным крестьянином прошлого и человеком, утратившим язык предков сегодня, — значит игнорировать контекст власти и свободы воли.
Тогда: Многоязычие - владеть несколькими инструментами и искусно применять их.
Сейчас: Утрата языка - потерять один из инструментов, остаться с одним, самым универсальным.
Первый сценарий говорит о способности действовать и культурном богатстве. Второй чаще говорит о капитуляции перед обезличивающими силами глобализации и ассимиляции.
Таким образом, исторический пример досовременного многоязычия служит нам не оправданием для дальнейшей утраты языков, а важным уроком и источником вдохновения для их сохранения.
Он учит нас, что:
Языковая идентичность может быть гибкой и многомерной. Не обязательно выбирать между глобальным и местным языком. Можно успешно совмещать их, находя для каждого свою культурную нишу.
Сила языка в его практическом применении. Чтобы язык жил, он должен быть полезен и уместен в определённых сферах жизни: в семье, искусстве, локальном бизнесе, digital content.
Борьба за язык - это борьба не за «чистоту», а за право выбора. Речь идёт о том, чтобы дать людям возможность иметь этот выбор, сохранить инструмент, а не диктовать, как им пользоваться.
Наследие нашего гибкого языкового прошлого должно не успокаивать нас, а, наоборот, мотивировать создавать такое общество, где у человека была бы возможность свободно выбирать свои языковые роли, а не быть пассивным заложником обстоятельств. Настоящая дань уважения предкам не в том, чтобы оправдать свое незнание их языка, а в том, чтобы вернуть себе право на этот многослойный, сложный и богатый языковой выбор.