Их жизнь в подвале была похожа на испорченную пластинку, которая проигрывает один и тот же ужасный день снова и снова. Не было понедельников или суббот. Был только «день» — время, когда ненадолго стихало, и «ночь» — когда мир наверху сходил с ума от гула и грохота.
Семья Игнатовых — супруги Андрей и Татьяна, их сыновья-близнецы лет десяти и бабушка Вера — жила у стены, где когда-то проходила труба. По ней, как по телеграфу, можно было ощущать все вибрации атаки. Бабушка Вера, не вставая с матраса, вела «календарь» — чертила на кирпиче палочки. Их уже было больше сорока.
Их ужас был разным. Для Андрея — это необходимость выбираться наверх за водой. Каждый раз он прощался с семьей взглядом, и каждый раз Татьяна боялась, что это в последний раз. Для Татьяны — это тихий, методичный плач одного из близнецов ночью. Мальчик плакал так, чтобы никто не услышал, зарывшись лицом в куртку. Для бабушки — это беспомощность. Она отдавала им свой хлеб, притворяясь сытой, и молилась в темноте, шевеля беззубым ртом.
Но их надежда тоже была разной. Для детей надеждой был «кинозал». Старый телефон с разбитым экраном, где осталось два заряда powerbank и скачанный мультфильм «В поисках Немо». Они смотрели его раз в неделю, по воскресеньям, как ритуал. Это был их портал в другой, красочный мир. Для Андрея надеждой была банка с абрикосовым вареньем, которую он припас на «самый последний день». Её существование давало ему уверенность, что этот день еще не настал. Для Татьяны — стойкость свечи. Она зажигала её, когда становилось совсем невыносимо, и смотрела, как колеблется, но не гаснет огонек, отражаясь в глазах детей.
Их болью была стала судьба соседке. Молодая женщина, которая пряталась с грудным ребенком, перестала кормить. Молоко пропало от стресса. Ребенок плакал всё тише, а потом замолк. Его молчание стало самой громкой и пронзительной болью для всех в подвале. Это была боль, которую нельзя было излечить, которую нельзя было даже облегчить словами. Её просто нужно было нести, как ношу.
Однажды бабушка Вера провела на кирпиче особенно жирную, заметную черту.
— Пасха сегодня, — объявила она всем и никому.
Никто не знал, действительно какой сегодня был день, но все согласились. Татьяна разломила последнюю плитку шоколада на тридцать семь крошечных кусочков — по числу людей в подвале. Это был горький, почти неощутимый на вкус кусочек. Но это был акт сопротивления. Они праздновали. Потому что были живы. Потому что продержались еще один день. Их надежда была не в спасении, а в этой черточке на стене, в кусочке шоколада и в мерцании свечи. Она была в том, чтобы, несмотря на всё, продолжать вести счёт дням. Значит, завтра обязательно будет.