БЕСЕДЫ ЛОШАДЕЙ НА НОЧНОМ ПАСТБИЩЕ
Трудно сказать, что такое лошадиное счастье, но, несомненно, для многих из них счастливые воспоминания связаны с картинами ночных пастбищ. Вот представьте себе: лето; звездная ночь; безветрие с едва осязаемым чуткой кожей веянием приятной прохлады, несущей медово-пряные запахи созревающих трав; луг меж лесной опушкой и извивами неширокой реки с мерцающей водной гладью; мирно пасущихся на лугу в тишине лошадей, непрерывно жующих с приятным уху хрустом, редко лениво переставляющих ноги и лишь изредка, отвлекаясь от травяного ковра, вскидывающих головы на гордых шеях дабы ещё раз оглядеть лилово-чёрными глазами покойную эту благодать вокруг.
Насытившись же, кони подбредают вплотную друг к другу, становятся в круг и начинают свои рассказы про житьё-бытьё те, кто многое повидал на своём веку, кому есть чего поведать: и молодым конькам, и немало пожившим лошадкам, кои, положив головы на круп соседки, всегда с удовольствием внимают сквозь дрему рассказчикам.
- А всё – таки хорошая жизнь у нас - у домашних лошадей! – Начал разговор старый жеребец Бунчук. – Право слово! Мне, так случилось, пришлось в молодые годы пару лет с одичавшими лошадьми – мустангами пробыть. Так, почитай, почти не было средь них таких, кто бы, не мечтал снова оказаться под опекой человека. Тяжела, ох, как тяжела, я вам скажу, вольная-то жизнь: летами – в благодатные поры и то вдруг засуха траву-кормилицу начнёт жечь; ручьи, озерки, болотца высушивать так, что не напиться вволю и жаждой мучаешься, а уж зимами-то совсем беда – тут уж и от бескормицы можно копыта отбросить, или для голодных волков запросто кормом стать.
- Какие ты, дядя Бунчук, страсти, однако, рассказываешь, аж в животе что й-то ёкнуло! – Перебила старика молодая игривая гнедая кобылка Жилетка.
- А ты, не встревай, не сбивай с мысли старика, слушай вот лучше да набирайся уму-разуму. Да… Ну, вот – сбила всё ж – таки! О чём я толковал-то?
- Про то, дядя Бунчук, что тебя волки чуть было ни съели, когда на вольных травах подъедался. – Напомнила ему одногодка Жилетки - соловая Сорока, громко заливисто заржав на пару с гнедой подругой, охотно уступив желанию незлобиво посмеяться над чудаковатым старым конем.
Немощный по немалым прожитым годам, когда-то караковой масти, а ныне густо поседевший жеребец, спокойно переждав гомерическое ржание легкомысленных пока ещё кобылок, продолжил свои воспоминания и размышления.
- Так вот, говорю - трудна и рискованна лошадиная свобода, но не это самое плохое. Главное же, что смысла у такой жизни нет совсем! Только при человеке в лошадиной жизни появляется смысл. Только рядом с хозяином, будучи помощницей ему, не думая о пропитании, лошадь может быть весёлой и беззаботной. Знай себе вези да тяни, и завсегда получишь полную кормушку душистого сена в тёплой конюшне, а то и сладкого овса торбу.
- А как по мне, – вступил в разговор Вензель - бывшей армейской службы жеребец, немного уступающий годами Бунчуку, но в отличие от него неплохо сохранивший вороную масть своей плотной густой шерсти, - то лучше всего носить в седле лихого кавалериста-рубаку. Один раз побываешь в конном бою – век помнить будешь! Вот где веселье, вот где кураж, удаль молодецкие! Тут, чтобы выжить, спайка должна быть меж конём и всадником. Ни ему, ни коню нипочём не выйти живым из боя без спайки. Его враги и твои смертельные недруги – бей грудью, топчи копытами, зубами кусай-рви супостатов!
- Ты глянь-кось на него, подруга, - шепнула Сорока на ухо Жилетке - вишь, как разошелся-то! Поди ещё остался у вояки порох-то в пороховницах, как думаешь?
- Да уж! Пороху этого у него, не в пример другим, ещё хватает. Не думаю, знаю!
- Знаешь??
- Знаю, подруга! Тут как-то на днях паслись мы с ним там за излучиной у самой речки; я ни о чём таком и не помышляла, иду себе не спеша мимо, шевелю помалу копытами да спросила, сдуру, только: «Ну, что, Вензелёк, на здоровье-то, по годам своим, не жалуешься?», а он вдруг так взъярился: ноздри раздул, хвост вздыбил, и вижу уже со всей готовностью ко мне рысью. Я ему: «Что ты, что ты, погоди, ты чего удумал-то!», а он уж взгромоздился не хуже молодого.
- Ну и что?
- Что, что? Вот теперь, чувствую, обрюхатил меня.
Между тем старый вояка продолжал вспоминать лихие дела.
- Конная встречная сшибка – ужас и восторг! Сабельный звон, хрип, стоны, ржание, одним словом - сеча; и поит она поле брани кровью - людской и конской щедро. Иные лошади от кровопролитий духом падали, с ума сходили, а мне бывало всё нипочём, только злостью, силой, ретивостью взрастал.
А ещё, не поверите, толи от зрелищ этих жутких, толи от того, что близкую погибель свою, холодком обдающую, всей кожей в бою чувствовал, стало сердце моё на красоту очень отзывчиво. Иной раз оглядишь несуетным взором окоём окружный: холмы с перелесками, ручьи журчащие в каменистых руслицах, речки меж заливных лугов в разноцветье трав и крутобережий, поросших где борами, где дубравами, и скажешь сам себе: какая ж красота! Но, для меня давно уж открылось: нет ничего краше в мире молодой стройной кобылицы - она венец природы, лишь она достойна поклоненья.
Да, повидал я красавиц не мало. Могу отличить породистых красоток от чистокровных. Но, иной раз и беспородная крестьянская лошадка так голову вскружит, что все стати её кажутся верхом совершенства: и большие тёмные глаза с загадочной глубиной – заглянешь, утонешь; и грива волною вдоль гордой шеи; и выпуклая грудь с великолепными плечами; и стройные передние ноги с изящными бабками, будто точёными человеком; и плавность очертаний спины с животом, переходящих в роскошные формы задних ног с пышным длинным хвостом.
Ох, уж эти хвосты! Ходил у меня в приятелях по молодости один гусарский конь – тоже большой знаток и ценитель кобыльей красоты. Ловок был в амурных делах и стишата придумывать. Вот и про хвосты он как-то сочинил. Я этот стишок до сих пор помню.
- Ну, так расскажи нам-то. - Обратилась к Вензелю Сорока.
- Не знаю, он немного того – для нашей жеребячьей братии.
- Да хватит тебе, Вензелёк скромнягу-то из себя корчить. – Поддержала подругу Жилетка. – Давай уж рассказывай, а мы все послушаем. Очень уж нам стало любопытно!
- Что ж, коли просите, тогда ладно. Значит так, э-э-э, как там у него, а – вот:
«Не помню глаз, не помню лиц
Гнедых, буланых молодиц.
Хвосты лишь томных кобылиц
Покуда мною не забыты,
За коими от сил избытка
Я мог влачиться неустанно -
Соблазн велик, и это данность.
Кобыл, прельщая вожделеньем,
Склонял остановить свой путь,
И хвост в сторонку отвернуть»
- А уж не сам ли ты, Вензелёк, сочинил стишок-то? – Спросила жеребца Жилетка.
- Не, не я, говорил же - гусарский конёк!
- Будя врать-то. Поди, и никакого гусарского конька у тебя в приятелях никогда не бывало. Всё ты про него, сдаётся мне, выдумал. Сам ведь хвастаешь, каков ты ходок-то! – Высказала своё твёрдое мнение Сорока.
- Ну-у-у, когда это было, теперь уж всё в прошлом: и бои, и победы.
- Да, да, как же…
- Ну чего накинулись, паршивки, на заслуженного ветерана? – Вступилась за Вензеля самая старая в стаде кобыла Маруська. – Я, к примеру, ему верю и люблю его слушать - много, ведь, где побывал, многое испытал-изведал. Мне вот тоже есть, что рассказать.
Жизнь моя, не могу пожаловаться, смолоду и, почитай, до старости протекала безмятежно, и счастливо. Дело же моё было простое, обыкновенное – возить городских седоков. Согласитесь, что возить брёвна, мешки со всякой всячиной на телегах и прочих повозках не так приятно, нежели седоков в лёгких колясках; а если хозяин-извозчик у тебя заботливый да расторопный, тогда и вовсе благодать. Вот мой-то извозчик куда как хорош был. Само - собой кормил досыта: и клевером зелёным свежескошенным, и сенцом луговым душистым, и овсом сладким; поил вволю водой ключевою. В жару купал в речке или, окатывал, по крайности, прохладной водичкой из ведра, чистил, холил, в гриву цветы, ленты атласные вплетал по праздникам - для красоты, стало быть. Копыта мои берёг - не забывал вовремя перековывать подковками железными. Бывало, едем с ним по городским мощёным улицам, а подковки так и цокают по булыжникам: цок-цок, цок-цок, цок-цок – ушам ласка! Коли седоку поспешать требовалось, так я его с искрами из-под копыт мигом могла домчать, куда извозчик направит.
А коляска-то наша была уж как хороша: рессорная, на резиновом ходу, чистым лаком крытая – любо-дорого глянуть; от желающих прокатиться с ветерком всегда отбоя не было. Только, бывало, выедем раненько утром - облака ещё зарёю золотятся, а уж встреч нам человек торопиться, «Давай-ка, – скажет извозчику – голубчик, скоренько на Якиманку, плачу вдвое», и уж не едем – летим по прихоти щедрого седока. По такой хорошей жизни я и сама себя извозщицей, не без гордости, полагала. Да были времена…
- Замолкла тут старушка, задумалась о чём-то своём – потаённом.
- Ну, чего ж ты примолкла-то, бабушка? Дальше-то чего было? – обратилась к Маруське любопытная Сорока.
- Да ничего уж потом особо хорошего и не было. Кончилось время золотое! Всё реже и реже находилось желающих прокатиться с ветерком, а потом и вовсе седоки перевелись.
- Отчего же так, бабушка? – Спросила всё та же Сорока.
- Почём мне знать. Только сказал как-то мне хозяин: «Всё, Маруська, здесь мы уже никому не нужны. Метро всех седоков переманило. Надо нам с тобой к брату в деревню перебираться. Там-то на что-нибудь ещё сгодимся». Вот, стало быть, тут свой век и доживаю.
- Маруська, душа моя, а я и знать не знал, что ты городская в прошлом лошадка-то. – Обратился к старой кобыле ещё один ветеран – саврасый Корсар. Подошел сбоку и, в знак дружелюбия, почесал желтыми зубами ей круп. От такого неожиданного проявления дружеских чувств от малознакомого коня она даже слегка присела на задних ногах, но, конечно же, не отошла, а приняла любезность благодарно, дважды взмахнув головою.
- Давай-ка отойдём с тобой в сторонку – отдельно тишком покалякаем. Не хочу я при всех, ведь вижу - не трогают их твои воспоминания, а я вполне понимаю и разделяю твою печаль-тоску.
Лошади прошли с десяток шагов в сторону и остановились рядом с пасшимся особнячком мерином Кудряшом. Был Кудряш добряком, молчуном, силачом и редкостным обжорой. Вот и сейчас, когда все прочие лошади, насытившись, сгрудились для душевных ночных разговоров, он продолжал кормиться, смачно неспешно и даже как-то сосредоточенно пережевывая богатую вкусом луговую травку. По причине покладистости нрава почти все в стаде считали Кудряша приятелем; был он на короткой ноге также: и с Маруськой, и с Корсаром.
- Кудряш, ты не против: мы тут около тебя с Маруськой покалякаем? – спросил жеребец из вежливости, хотя вполне мог бы и не спрашивать согласия у добряка мерина.
- Валяйте, коли охота, мне-то чего.
Корсар посмотрел на приятеля, что-то заподозрив, подошел совсем близко, и еле слышно в самое ухо шепнул: «Да ты это, не думай: мы ничем таким тут с Маруськой не собираемся заниматься, старые мы с ней для таких дел. Так - о нашей с ней городской жизни что-то вспомнить-перемолвиться потянуло поодаль от всех прочих, а хочешь - присоединяйся к нашей маленькой компании, может и тебе будет интересно послушать».
Мерин молча, продолжая жевать, выслушал Корсара, проглотил вкусную травку и, сопутствуя жеребцу двумя шагами сзади, встал рядышком - голова к голове с Маруськой.
- А это ты, Кудряш, не признала тебя сослепу в потёмках-то сразу. Тебе чего?
- Да я это…
- Компанию он нам составит – послушает, о чём разговор наш будет.
- А-а-а – Понимающе протянула старушка.
Я, ведь, душа моя Маруська, как и ты, тоже много лет в городе прожил, а города и не видал!
- Как же это так? – Спросила крайне удивлённая бывшая горожанка.
- А вот так! Оттого и не хотел я при всех про то вспоминать. Я, знаешь ли, тоже коляску возил, только иную, какая качалкой зовётся. Наездника я на ней на бегах возил. Слышала про бега-то?
- Как же – слыхала. Бывало, седоки приказывали моему извозчику: «Гони, любезный, на бега!» Помню: длинная и высокая такая домина. Народу всегда полно ещё толпилось около.
- Всё верно, а дорогу широкую за оградой при домине этой и лошадей, что по этой дороге мчат рысью наперегонки и тянут двухколёсные коляски, сиречь качалки, с наездниками примечала ли когда?
- Как же – примечала.
- Ну, вот это - самые бега и есть, а с теми лошадками на кругу и мне довелось немало подков сточить за многие годы, пока резвость при мне была.
Я давеча тебя слушал и завидовал, да завидовал! Интересно всё-таки у тебя, Маруська, жизнь извозчичья протекала. Весь город с пригородами объездила вдоль и поперёк. Сколько всего узнала, а я, не поверишь, душа моя, кроме бегового круга и конюшни, ничего и не видел тогда. Изо дня в день только круг и конюшня, круг и конюшня! Знаешь, когда тебя трёхлеткой – ещё глупым горячим юнцом впервые запрягают в качалку-американку и выводят на старт…
- Погоди, в толк никак не возьму: старт - это площадь, что ли, какая в городе?
- Да нет, это, душа моя, место на беговом кругу, где выстраиваются в линию лошади и после удара в колокол начинают бег за победу в забеге. Победа же и почёт достаются той лошади, которая опередит всех на финише, то-бишь - в конце дистанции.
А-а-а – Протянула в знак понимания не искушенная в специальной терминологии простодушная старая кобыла. – Про старт-то я поняла, а вот дистанция - это улица что ли где в городе с таким названием? Уж, каких только улиц я ни знала: Пречистенка, Варварка, Полянка, Лубянка, Якиманка, Разгуляй, Палиха, а это - Дистанция говоришь. Про таковскую слыхом не слыхивала.
- Нет, не улица это никакая. Дистанция – это когда надо пробежать несколько кругов, а сколько нам лошадям не известно, зато знают наездники. Как дистанцию-то пробежишь опять в колокол бьют, а наездник тут уж осаживает тебя, на шаг понуждает перейти.
- А-а-а, поняла теперь. Ты уж, голубчик, не гневайся на меня за спросы. Сама-то я - старая, про непонятки не скумекаю. Давай, давай дальше сказывай.
- Так вот я и говорю: когда тебя трёхлеткой – ещё глупым горячим юнцом впервые запрягают в качалку-американку и выводят на старт, ты готов сердце своё надсадить, жилы порвать, но добежать до финиша первым без всяких понуканий. Все мы кони такие, у нас в крови желание быть во главе табуна, вожаком вести его за собой. Поначалу и я раз за разом побеждал; думал, а как же иначе?! У меня же в жилах течёт горячая кровь Орловских рысаков и не будет мне равных! Таким победным манером бегал год, другой, третий и вот уж первое поражение явилось и от кого бы, душа моя, ты думала – не от достойного красавца Орловца, а от американского рысака. По нашим меркам совсем неказистого! Сама посуди: голова большушая, ноздри широченные до безобразия, ноги коротковатые, шея, как у оленя.
Но ведь обставил меня, да как хитро! Представь: рванули на старте одновременно и добрую половину дистанции шли голова в голову. Думал: загоню себя насмерть, а не дам ему вырваться вперёд, вряд ли у него - американца, хватит запала долго соперничать со мной. И правда, пробежали мы ещё круг, замечаю – сдаёт американский рысачок, отстаёт от меня на пол корпуса, на корпус и вот уж за моей качалкой тянется, мне не дать в отрыв уйти из последних сил старается. Нет, думаю, теперь уж не догонишь, оленья шея. Мчусь, вперёд себя гляжу, не оглядываюсь, как вдруг снова показалась сбоку ноздрястая голова – не заметил даже, когда снова американец вывернул из-за нашей с наездником качалки. Смотрю - он уже обходит меня на пол корпуса, на целый корпус. Рву из всех сухожилий, наддал ещё резвости. Доставать стал заморского соперника – двумя головами только впереди он, но тут финишный колокол ударил. Всё - его победа, ему слава, а мне досада и горечь поражения!
Замолчал тут старый беговой конь, пресеклись воспоминания нахлынувшими чувствами.
- Да обидно должно быть, когда вот так-то - вдруг гордость твою ломают. – Заметила внимательная и сочувствующая слушательница.
- Да и не говори! А про гордость ты прямо в самую больную серёдку попала. Знаешь ли ты, душа моя, что такое хлыст?
- Как тебе, дружочек, ответить? Ведать-то, что это такое ведаю; ведаю, даже, для чего он надобен ломовым извозчикам – не раз видела; но сказать, что знаю - не могу, потому, как собственной шкурой по жизни моей знакомиться с ним не пришлось.
- Что ж, Маруська, значит счастливая ты лошадь. А мне вот хлыст очень хорошо знаком. Наверное, нет ничего на свете больнее и унизительнее, чем удар хлыста. Когда наездник, понуждая лошадь ускорить бег, умело хлещет им вдоль тела, боль пронзает всего тебя насквозь от брюха до головы. Боль от хлыста выжигает из лошадиного сознания гордость, кураж соперничества и рождает только одно – желание избегнуть следующего удара, а значит, необходимость бежать ещё быстрее, наддать резвости даже сверх меры, данной тебе твоим природным естеством, чтобы убежать от жуткой боли пусть даже в избавляющую навсегда от боли и унижения смерть от разрыва сердца здесь же - на беговом кругу.
Опять примолк рассказчик, замер, взметнув вверх небольшую голову на лебединой шее, что достались Корсару от далёких арабских предков.
- Да, стало быть, не берёг, не щадил тебя наездник-то твой. Вот, ведь, как по-разному бывает. Меня-то вот извозчик жалел, обхождением разным угождал, подругой называл. Мне ли было горевать. Не сомневалась – и всем прочим лошадям в городе неплохо живётся. Ломовым разве что тяжеловозам: битюгам, владимирцам случалось хлыстом по спине получать. Ничего, думала, что им толстокожим подеется – зато кормят ломовых досыта, до отвала, да всё больше добрым зерном!
- Так, говоришь, подругой тебя называл извозчик-то твой? – Вдруг встрепенулся Корсар.
- Называл и в нос целовал. Очень хороший был человек!
- Нет, у нас - у беговых лошадей никогда не бывало приятельства меж нами и наездниками. Они ведь только править рысаками горазды, а что касаемо всего прочего – это не их забота! Вот конюхи совсем иное дело. Вот с конюхами у нас дружба всегда бывала. Наездник что: перед очередными бегами подойдёт к конюшне, а там уж его наш брат, запряженный в качалку, дожидается. Ну, осмотрит бегло упряж, лошадь по холке потреплет, взлезет на сиденье, ступни в оглобельные петли, вожжи в руки и трогает шагом к кругу. Закончатся бега, обратным манером вернёт лошадь конюху и до следующих назначенных забегов уж более на конюшне не покажется.
Конюх же при лошади с утра до ночи. Все заботы на нём: и денник очистить, и к кузнецу свести – перековать вовремя, и помыть, и шерсть вычистить до блеска, и гриву с хвостом расчесать. Конюх напоит и накормит. К слову сказать, кормят беговых лошадей, как никаких других; думаю, и знакомые тебе тяжеловозы позавидовали бы. Не знал и я в те годы нехватки в съестном. Всегда кормушка была полна. Трава луговая летом, да не какая попало, а всё больше - клевер, вика, тимофеевка; зимой душистое сено; овес, ячмень, фуражная пшеница не переводились, а ещё тыква, яблоки морковь и прочее, чему я и название-то не знаю.
Так что, душа моя Маруська, конюх в конюшне кормил, а наездник на кругу – бил! После победы надо мной американца стал мой наездник угощать меня хлыстом по боку поначалу изредка, но с годами, когда стала угасать мало-помалу моя резвость, а молодых ретивых соперников прибывало, почитай, ни один забег уже без хлыста не обходился…
Снова пресеклось невесёлое повествование – споткнулся старый рысак на дороге горестных воспоминаний. Сочувственно молчала Маруська, глубоко вздыхал, фырчал и смотрел на приятеля тоскливым взглядом Кудряш.
- Однако, доставалось же тебе лиха, дружище! – Наконец обронил мерин сочувственные слова.
- Бедняга! Как же мне тебя жалко-то стало! – добавила от себя бывшая городская кобыла.
- Эх, душа моя Маруська, кабы только побои след свой чёрный в памяти оставили б, кабы только они… Скажи мне, не таясь: хозяин твой бывший позволял тебе с жеребчиками-то погулять в молодые твои годы?
- Спрашиваешь, были ли у меня жеребятки?
- Ну, да – именно!
- Были! А-то как же!? Доводилось, и не раз, испытать счастье материнства. Знаешь, просто душа ликовала, когда, бывало, возила седоков за город, а стригунок мой на длинных стройных ножках рядом с коляской поскакивал.
- Вот! Значит – жизнь твоя лошадиная была не ущербная! Мне же, как беговому коню, стать родителем не дозволялось. Люди-знатоки лошадиного соперничества на беговом кругу заметили, что сильно вредит резвости жеребца, коли он расходует силы на продление рода, и наоборот – резвость только взрастает, когда пыл жеребячий, не тратясь на кобыл, уходит в злость и ретивость в борьбе за первенство на дистанции. Так и меня - пока впрягали в качалку, конюхам даже близко до вашей сестры подпускать запрещалось; и это в лучшие, наполненные ярой силой годы!
- Что ж, ужель так и не изведал любови-то, милок? – С сочувствием и одновременно с надеждой на ошибочность своего предположения спросила извозщица.
- Да, нет, успел на излёте лет перед старостью, оставил даже потомство. Век буду помнить за то гнедую пышногривую красавицу.
Вот, Маруська, всю душу тебе свою открыл без утайки. Ты уж другим-то лошадям про меня не рассказывай, не хочу, чтобы все знали.
- Будь покоен, милок, никто ничего про тебя от меня не сведает! Ну, пойдёмте, что ли, к нашим - ещё кого-нибудь послушаем.
Косячок из трёх лошадей снова смешался со своими знакомцами, продолжавшими стоять на том же месте, внимая очередной лошадиной повести. На этот раз рассказчицей была пегая беспородная кобыла Ласка – обыкновенная местная крестьянская лошадка, родившаяся от таких же местных крестьянских лошадок – неспесивых, неноровистых, смирных, добрых, работящих, выносливых.
- Слушала я всех вас, слушала и решила для себя: прав старинушка Бунчук и нет ничего лучше, чем жизнь лошади в деревне при крестьянском хозяйстве. Помогай хозяину в мирных его делах, неси посильную ношу честно, по - совести и лошадиная твоя судьба сложится, как надо! Во все дни, кои тебе дадены, причин для света и радости в сердце будет гораздо больше, чем для туги - печали.
А сколько всего разного узнать-сведать можно при эдакой жизни, когда вот соучаствуешь-то в крестьянских заботах, а забот этих немало: по весне пашенку вспахать – плуг, борону потягать; летом - из лесу брёвен на дрова, сена с сенокосов привести; осенями - борозды в огородах распахать, урожай с полей доставить частью во двор хозяевам, скотине и нам - лошадям кормиться, частью потом в город отправить, что на казённые склады, что на базар для продажи; по зимам же опять за дровами, коли нехватка их, в лес съездить надо(?) – надо, если валенки свалять нужда приспела или по кузнечному делу какая надобность случилась, скатать на санях в соседнюю деревню по-быстрому нужно(?) – нужно! А за водой на родник с большой бочкой на водовозке, а детишек по праздникам в неблизкое село на весёлую ярмарку… Всего и не перечесть! А вы говорите…
- Да мы и не говорим ничего такого, Ласка дорогая, - отозвался на странные последние слова крестьянской кобылки Вензель – стоим, как видишь, молчим, внимательно все тебя слушаем.
- Да, трудов у нас - у сельчан хватает. Но, как, говорил мой хозяин, поучая сыновей: «Не будешь трудиться – нечем будет харчиться, а коль труды свои умножишь, то в рот второй кусок положишь!» Вот и я по трудам своим ни в чём недостатка не знала и по сю пору также: и покормиться вволю, и погулять в досужное время всласть. Много раз жеребилась – со счёта сбилась, а первого своего жеребёночка помню, будто намедни всё случилось. Красивенький был караковой масти жеребёночек. Эй, Бунчук, чего стоишь, губы распустил, будто тебя и не касается, а первый-то мой, ведь, от тебя! Забыл, должно быть.
- Караковый, говоришь, был. Может и от меня. Разве всех упомнишь, с кем любился когда-то.
- У меня все красивенькие да крепенькие получались. Каких - в чужие места увезли, какие - здесь остались, выросли, тут и сгодились, где на свет появились. Последний тоже, по всем статям, добрым конём станет. Вон стригунка-то видите? Мой это баловник!
Вот иные городские лошади свысока смотрят на нас – на деревенских. Мол, убого живём; мол, не жизнь у нас, а скукота с прозябаньем, и ничего-то мы не видим интересного - полёта, мол, тут у нас нету. А я так вам скажу. Да, не летаем мы птицами над полями; скачем-то по своей воле очень редко, потому, как незачем. Разве что не шибкой рысью бегаем в упряжке, но в основном же ходим нечасто налегке, а всё больше тяжким шагом с тяжелым возом. Да, вот такая наша доля – нелёгкая, спору нет, но ведь и отрадным облегченьем отзывчивая по завершенью-то дел; да и сами дела, коли их делать умело, тоже, ведь, могут лошадиную гордость напитать!
Вот взять хоть, к примеру, вспашку. Вроде простое дело – тяни себе плуг, да тяни, ан-нет! Борозду держать, как надобно, уметь нужно, иначе проплешин – невспаханных островков будет немеряно. О, чтобы умело борозду держать долго учишься: тут и последнюю готовую борозду доглядывать надо, чтобы новую вдоль последней пропахивать; и за копытами следить – отступа в стороны напрасно не допускать; и шаг сомерный строго держать, дабы плуг в глубину земли не зарывался и наружу не вылезал. Чтобы всё это освоить годы проходят. Только старый опытный конь борозды-то не испортит.
Касаемо же того, что будто не увидишь тут ничего интересного, так это, как глядеть – внимательный-то взгляд всегда много чего дивного приметит. Вот хоть взять дальние выезды. Иным уж немало лет тому, а до сих пор памятны мне почти все. В каждой были причины удивиться и жизни возрадоваться. Вот, опять же для примера, первый выезд в лес за дровами так врезался в память – помирать буду – не забуду!
Дровяной лес от нашей деревни-то далече. Со вторыми петухами хозяин запряг меня, выехали со двора. Воздух, по раннему утречку, приятной прохладой дышит; заря небосклон разными тонами причудливо выкрасила; тихо, покойно, лишь припозднившиеся петухи то ближе, то дальше звонкими голосами о рассвете мир извещают – лепота! Стоять бы, озирать красоту окружную да душу ублажать, но нельзя – дело важное зовёт в путь-дорогу! По деревне, не шумя – шагом проехали, а за околицей - по наезженной тележными колёсами колее просёлка с широкой, плотно и гладко утоптанной копытами, тропой по середине колеи уже на рысях пошли. Вокруг опять глазам радость: зреющие хлеба колосятся, овсы с ветерком метёлочками играются, просо зазолотилось; а как вдоль делянок с цветущей гречихой поехали, так медовым духом ноздри полнится стали. Однако ж: то рысью, то шагом продолжаем свой путь, въезжаем в соседнюю деревню.
И вот вам не диво ли – деревень на земле нашей не счесть, и на первогляд похожи они одна на другую, как лошади одной породы, но пристальный пригляд откроет тебе: похожесть-то эта обманчивая, не найти и двух одинаковых. Внимательный взор увидит разницу во всём. Шагаю не спеша, по сторонам гляжу, особинки примечаю. Колодцы-журавли тут и там утолить жажду приглашают. Остановились у одного. Взапреть-то я ещё не успела, потому и напились на пару с хозяином чистой вкусной водицей впрок – дорога-то впереди ещё длинная, а солнышко уж ярится, жарой дышит – не скупится. Маленько отдохнули и дальше в путь.
А в поле за деревней уже стрекот кузнечиков, тихое жужжание пчёл со шмелями, да нечастое жалобное посвистывание канюков в небе слух ласкают – благодать, но дальше поспешаем ходкой рысью. Примечаю - дорога по косогору вниз пошла, впереди недалече речка на солнце поблёскивает, мостка не видно, а колея прямо в воду упирается. Понятно, думаю, стало быть, бродом идти надо будет. Однажды пришлось до того воз сена тянуть через брод, и речка та была не велика, а намучилась я тогда. Дно-то илистое, обода колёс вязнут чуть ни до ступицы, да и под копытами тверди надёжной не чуешь вот и застрял воз – сдвинуть невмочь! Уж как старалась, всю силушку влагала в оглобли, а всё напрасно. Беда, кабы не пособил хозяин с другими мужиками.
Да, а тут вот снова брод, и речка пошире той будет. Затревожилось мне, однако ступаю в воду, делаю первые шаги по дну и нечаянной радостью наполнилось сердце – дно речное оказалось каменным да ровным, словно мостовая в городе. Вода в русле чистая, прозрачная – видно, как рыбёшки от копыт шарахаются. Ну, думаю, при таком броде и моста не надо. По такому-то броду, хоть вода почти и до брюха достаёт, воз с дровами протянуть будет легче лёгкого!
Ладно, держим с хозяином путь дальше, миновали, значит, заливной приречный луг с душистым разнотравьем, вроде этого вот нашего, а сразу за ним дорога круто свернула и пошла полого в гору, за горой росстань: одна дорога пошла к недальним холмам, где виднелись деревенские избы, другая же к лесу потянулась. В густых тёмных кронах угадывался коренной сосновый бор. Хоть и молодой кобылкой тогда ещё была, а не ошиблась. Не добравшись до опушки, учуяла крепкий бодрящий дух хвои и сладковатый запах сосновой смолы-живицы. Лес оказался смешанным: главными здесь были по старшинству и множеству – сосны; ельнички, расселившись по низинам, соседствовали с многочисленной хвойной роднёй; частыми стайками проросли молодые тонкоствольные берёзки; куртины орешника тут и там отбрасывали густые тени.
Ну, распряг меня хозяин и решил привязать, дабы по молодой глупости своей, не ушла куда, да не заблудилась, покуда дровами-то будет заниматься; огляделся и привязал как раз в тенёчке под орешником. Знал, что делал – жарковато уже было, овода да слепни на солнце-то донимают - хвостом не успеваешь отмахнуться и, ведь, норовят, кровопийцы, сесть туда, где их никак не достать, а в теньке-то иное дело - тут они не лютуют, тут и подкормиться лесной травкой было способно. Ну, что – наладил хозяин воз дровяных брёвен, сызнова меня запряг, и в обратную дорогу. С возом-то на рысях не пойдёшь, всё шажком, шажком, где полегче, а где и тяжеленько. В горку так всеми копытами упираться приходится. Покуда, до брода добрались, притомилась. Хозяин мой, должно быть, тоже приустав изрядно, привал решил устроить на речном бережку под раскидистой ветлой – самому отдохнуть, подкрепиться припасёнными харчишками и мне попастись.
Лучшего места для привала и сыскать было нельзя. Трава на прибрежном лугу, сами знаете, сочна да вкусна, вода в реке сладкая, а ещё компания подходящая – косячок лошадей из ближайшей деревни пасётся. И должна вам признаться приметила я сразу там жеребчика соловой масти до того пригожего – глаз не оторвать! Да мало ли гордецов-красавцев-то на свете. Иные ведь и не посмотрят в твою сторону, а не то, чтобы какую симпатию выказать. Этот же соловый молодец-удалец сразу интерес ко мне проявил. Уж и не знаю, чем я ему так глянулась, может он никогда прежде пегих кобыл не видывал, только вот разок посмотрел на меня, заржал призывно и ко мне. Как было тут устоять перед соблазном, тут уж не до пастьбы. Несколько раз успел покрыть меня соловый, покуда привальничал хозяин, а как потянула я воз через брод, стоял мой жеребчик на берегу и протяжно жалобно ржал, будто прощался - мол, может больше и не свидимся никогда. Вот так-то! А вы говорите: скукота, полёта у нас тут нет…
- Да мы что, мы ничего такого не говорим. – Опять ответил за всех Вензель.