Тишина в их самарской квартире была особенной, вязкой, как непромешанный кисель. Она не звенела, не давила, а просто обволакивала, заполняя пространство между старым сервантом и новым плазменным телевизором, между Мариной, застывшей с чашкой остывшего чая в руках, и Игорем, развалившимся в кресле с телефоном у уха. Он говорил с Колей, своим институтским другом, и думал, что Марина на кухне, поглощенная своими вечными заготовками и рецептами из интернета. Но она стояла в дверном проёме, в тени, и слушала.
«…Да нет, не помирились. А чего мириться-то? Подуется и перестанет, – басил Игорь в трубку, и в его голосе слышалась ленивая, сытая уверенность. – Двадцать восемь лет дуется. Это уже как погода, Колян, привыкаешь. Ну, повздыхает, что я на юбилей ей не те духи подарил. А я вообще не помню, какие «те». Купил первые попавшиеся, французские же! Чего ей еще надо?»
Марина сжала пальцы на теплой керамике чашки. Он не духи ей подарил. Он подарил ей набор для выпечки. Силиконовые формочки кислотно-розового цвета и венчик. На двадцать восьмую годовщину свадьбы. Потому что она «любит печь». Она не любила. Она пекла, потому что Игорь любил её шарлотку.
«…Да куда она денется-то? – хохотнул Игорь, и этот звук, знакомый, родной, показался ей сейчас уродливым и чужим. – Пятьдесят два года, сын взрослый в Питере, работа в библиотеке за три копейки. Ипотека на дачу ещё на семь лет. Кому она нужна, кроме меня? Посидит, пообижается и придет ужин греть. Это, брат, система. Железобетонная».
Железобетонная. Это слово ударило Марину под дых. Она медленно, чтобы не скрипнула половица, отступила назад, на кухню. Поставила чашку на стол. Руки не дрожали. Внутри, в районе солнечного сплетения, где обычно гнездилась глухая тоска, разлился странный, холодный покой. Он ошибся. Сегодня вечером он очень сильно ошибся.
Ужин она и правда разогрела. Поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетой. Себе налила только чай.
– А ты чего не ешь? – Игорь оторвался от телевизора, где какой-то политик грозил кулаком с трибуны.
– Не хочу, – ровно ответила Марина.
– Опять диета? Брось ты, Марин. Нормальная у тебя фигура для твоего возраста.
«Для твоего возраста». Ещё одна шпилька, брошенная походя, без злого умысла. Просто констатация факта. Ты – объект, имеющий срок годности, и он, по его мнению, уже на исходе.
Она смотрела на его жующий рот, на крошки, прилипшие к уголку губ, на то, как он привычно отодвигает вилкой тушеную морковь, которую она добавляет для пользы. Двадцать восемь лет она помнила, что он не любит морковь, лук в супе, кинзу в салате. Она помнила день рождения его матери, марку его любимого коньяка, размер рубашек и тот факт, что он терпеть не может, когда тюбик с пастой скручивают, а не выдавливают с конца. А что он помнил о ней? Что она «любит печь».
После ужина он, как обычно, ушел в комнату смотреть свой сериал про бандитов. Марина вымыла посуду. Медленно, тщательно, как в замедленной съёмке. Она смотрела на свои руки в воде. Руки библиотекаря, с аккуратными ногтями и суховатой кожей от постоянного контакта с бумажной пылью. На безымянном пальце поблескивало обручальное кольцо, тонкое, почти вросшее в кожу за эти годы. Она стянула его. Оно сошло с трудом, с мылом, оставив на пальце белую вмятину. Положила на край раковины.
Потом она пошла в спальню. Открыла шкаф. Его половина – идеально выглаженные рубашки, висящие по цветам, дорогие костюмы для его работы главным инженером на заводе. Её половина – пара скромных платьев для работы, несколько кофт, джинсы. Жизнь, сведенная к функционалу. Она достала с антресолей старый чемодан на колесиках, тот, с которым они когда-то ездили в Анапу, когда сын Кирилл был ещё маленьким. Пыль на нём пахла прошлым, несбывшимися надеждами.
Марина начала собирать вещи. Не всё подряд. Она брала только то, что было действительно её. Любимый кашемировый свитер, подаренный сыном. Два платья, которые она купила себе сама, без его одобрительного или снисходительного кивка. Стопку книг, которые она перечитывала в самые тяжелые моменты, – Цветаева, Ахматова, немного Ремарка. Свою старую фарфоровую чашку с отбитой ручкой, из которой пила чай только она. Фотографию родителей в рамке.
Игорь вошёл в комнату, когда чемодан был почти собран. Он застыл на пороге, его лицо, расслабленное после ужина и сериала, медленно вытягивалось от недоумения.
– Это что за цирк? К маме на ночь собралась?
Марина не обернулась. Она аккуратно укладывала в боковой карман чемодана флакончик своих единственных настоящих духов, которые покупала себе сама на премию. «Climat». Запах её юности.
– Я ухожу, Игорь.
Он издал какой-то странный звук, среднее между смешком и кашлем.
– Куда ты уходишь? Ночью? Ты что, перепила чаю своего?
– Я ухожу от тебя.
Вот теперь он перестал усмехаться. Он подошёл ближе, его тень накрыла её.
– Ты в своём уме, Марина? Что за спектакль? Из-за формочек этих дурацких? Ну хочешь, завтра же поедем, купим тебе твои духи. Любые.
– Дело не в духах, Игорь. И не в формочках.
– А в чём тогда? – его голос начал набирать металл. – Двадцать восемь лет всё было нормально, а тут вдруг «ухожу»! Что случилось-то?
Марина медленно застегнула молнию на чемодане, выпрямилась и посмотрела ему в глаза. Прямо, без страха, без слёз.
– Ты сегодня сказал Коле по телефону, что я никуда не денусь.
Лицо Игоря дрогнуло. Всего на секунду, но она увидела. Растерянность, быстро сменившуюся досадой – не от того, что обидел, а от того, что его поймали.
– Ну и что? – он пожал плечами, пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность. – Это просто слова. Мужской разговор. Ты вообще чего подслушиваешь?
– Я не подслушивала. Я просто стояла в своей квартире и услышала, как мой муж объясняет другу, что я – железобетонная система. Удобная, предсказуемая и никому, кроме него, не нужная.
– Марин, это бред, – он попытался взять её за руку, но она отстранилась. – Ты всё не так поняла. Я же любя…
– Нет, Игорь. Ты не любя. Ты – привыкши. И ты всё очень правильно сказал. Кроме одного. Я денусь. Вот прямо сейчас.
Он смотрел на неё, и в его глазах читалось полное, абсолютное непонимание. Как будто его любимое кресло вдруг встало и пошло к выходу.
– И куда ты пойдешь? – это был его главный козырь, тот, что он озвучил Коле. – Квартира моя, добрачная. Дача в ипотеке. У тебя зарплата – кошкины слёзы. Кому ты нужна?
Марина взяла в руки свою сумку и ручку чемодана.
– Пока не знаю. Сниму что-нибудь. Сын поможет на первое время. А нужна я, оказывается, себе. Я только сегодня это поняла. Прощай, Игорь.
Она развернулась и пошла к двери. Он не остановил её. Он просто стоял посреди спальни, среди запаха её духов и пустоты в шкафу, и смотрел ей вслед. В его голове не укладывалось происходящее. Система дала сбой. Железобетон треснул.
Первую ночь Марина провела в самой дешёвой гостинице на окраине города. Номер пах хлоркой и табаком, за окном выла сигнализация, но лёжа на жесткой кровати и глядя в потолок с бурыми пятнами от протечек, она впервые за много лет чувствовала себя свободной. Не счастливой, нет. Испуганной, потерянной, но свободной.
Утром она позвонила сыну.
– Мам? Что-то случилось? У тебя голос странный.
Кирилл, её умный, чуткий мальчик, всегда всё чувствовал.
– Кирюш, я от папы ушла.
На том конце провода повисла пауза.
– Наконец-то, – выдохнул он. – Мам, ты где? Тебе деньги нужны? Я сейчас всё переведу.
И Марина заплакала. Впервые за эти сутки. От облегчения. От того, что её самый главный человек в жизни не спросил «почему» и не стал уговаривать «подумать». Он просто понял.
Следующие несколько недель были похожи на мутный, лихорадочный сон. С помощью Кирилла она сняла крошечную однокомнатную квартиру в старом доме недалеко от своей библиотеки. Мебели почти не было: матрас на полу, стол из «Икеи», который ей помог собрать соседский парень, пара стульев. Но когда она заварила чай в своей старой чашке и села у окна, выходящего на тихий зеленый двор, она поняла, что это её дом. Место, где не нужно прислушиваться к шагам в коридоре и угадывать настроение по хлопнувшей двери.
На работе в библиотеке всё шло по-старому. Шорох страниц, скрип паркета, тихие просьбы: «Девушка, а у вас есть последний Пелевин?». Но Марина изменилась. Раньше она была тенью среди стеллажей, тихой и незаметной. Теперь в её глазах появился какой-то блеск, а в осанке – твёрдость. Коллеги, женщины её возраста и старше, сначала косились с любопытством, потом стали подходить.
– Мариночка, что-то вы посвежели, – сказала заведующая, Антонина Львовна, дама строгих правил, но с добрым сердцем. – В отпуске были?
– Почти, – улыбнулась Марина. – В бессрочном.
Самым сложным и одновременно исцеляющим было общение с подругой, Ольгой. Та держала небольшой салон штор в центре города, была дважды разведена и обладала убийственным сарказмом и золотым сердцем.
Они сидели у Ольги в заваленной образцами тканей каморке, пили коньяк из чайных чашек.
– Ну что, герой? – усмехнулась Ольга, разглядывая Марину поверх очков. – Дозрела. Я тебе ещё пять лет назад говорила, что твой Игорёк – это ходячий памятник мужскому эгоизму. А ты всё: «Оля, ну он не злой, он просто устаёт».
– Он и правда не злой, – тихо сказала Марина. – Он никакой. Пустой. Как барабан. Громкий снаружи и пустой внутри.
– Вот это самое страшное, – кивнула Ольга. – Со злым хоть бороться можно, есть за что зацепиться. А с пустым – только задохнуться. Ну, рассказывай, как он там? Наверняка уже названивает?
– Звонил. Сначала кричал, требовал вернуться. Говорил, что я его опозорила перед всеми, что я неблагодарная. Потом начал давить на жалость. Что он один, что ему плохо, что давление подскочило.
– Классика жанра, – хмыкнула Ольга. – Глава вторая: «Манипуляции и шантаж». Что дальше по программе? Цветы, обещания поездки в Кисловодск и клятвы, что он всё понял?
– Обещал ремонт на даче доделать, как я хотела. Беседку поставить.
Ольга расхохоталась.
– Боже, какая предсказуемость! Он правда думает, что тебя можно купить беседкой? Марин, ты только не сдавайся. Этот первый месяц – самый поганый. Ломка. Будет казаться, что ты совершила ошибку, что надо было терпеть. Не верь. Это как бросить курить. Сначала колбасит, а потом дышать начинаешь полной грудью.
Игорь действительно перепробовал весь арсенал. Он приезжал к библиотеке с букетом роз, которые Марина молча брала и потом ставила в ведро в подсобке. Он писал сообщения, полные то раскаяния, то плохо скрытых угроз по поводу раздела имущества. Он даже подговорил свою мать, Лидию Петровну, позвонить Марине.
– Мариночка, доченька, что же это вы удумали? – запричитала в трубку свекровь. – Игорь так переживает, исхудал весь! Ну кто вам глупостей наговорил? Возвращайся, Христом богом молю! Семью рушишь!
Раньше Марина бы расплакалась от этих слов, почувствовала бы себя виноватой. Но сейчас она спокойно ответила:
– Лидия Петровна, вашу семью разрушил ваш сын. Много лет назад. А я просто перестала делать вид, что этого не замечаю.
Переломным моментом стал разговор о даче. Той самой, которая была «железобетонным» аргументом в его пользу. Адвокат, которого посоветовала Ольга, молодая хваткая девушка, объяснила, что ипотека, взятая в браке на совместное имущество, делится пополам. Как и само имущество.
Игорь приехал к ней на съёмную квартиру без звонка. Он был небрит, глаза красные. Уже не тот холёный инженер.
– Ты хочешь отобрать у меня дачу? – начал он с порога, не поздоровавшись.
– Я хочу получить свою половину, – спокойно поправила Марина. – Я вкладывала в неё не меньше твоего. Всю зарплату, все премии. Я отказывала себе во всём ради этой дачи.
– Но я строил! Я своими руками!
– А я полола, сажала, консервировала. И терпела твоё настроение, когда у тебя что-то не получалось. Это тоже работа, Игорь. И она тоже стоит денег.
Он смотрел на неё с ненавистью.
– Я никогда не думал, что ты такая… меркантильная.
Марина усмехнулась. Впервые за весь разговор.
– А я никогда не думала, что ты такой наивный. Думал, я буду двадцать восемь лет вкладываться в твою мечту, а потом просто уйду с одним чемоданом? Нет, Игорь. Я тоже хочу свою беседку. Только стоять она будет в другом месте.
Постепенно жизнь начала выстраиваться. Марина обнаружила, что её «кошкиных слёз» вполне хватает на скромную жизнь, если не оплачивать чужие хобби и не покупать продукты на двоих, один из которых ест за троих. Она стала ходить в театр с Антониной Львовной. Записалась на курсы итальянского языка, о которых мечтала со студенчества. По выходным она не ехала на постылую дачу, а гуляла по набережной Волги, ела мороженое и читала книги, сидя на скамейке.
Она начала замечать мир вокруг. Как пахнет цветущая липа у её подъезда. Какие смешные воробьи купаются в лужах. Она познакомилась с соседями. Оказалось, что под ней живёт одинокий профессор-историк, который был счастлив, когда узнал, что она работает в библиотеке. Они начали обмениваться книгами и иногда пить чай на его заставленной книгами кухне. Он говорил с ней о Древнем Риме, она рассказывала ему о новых поступлениях. Он никогда не говорил ей, что у неё «нормальная фигура для её возраста». Он говорил ей, что у неё интересный взгляд на творчество Бродского.
Однажды, почти через полгода после ухода, она случайно столкнулась с Колей, другом Игоря. В супермаркете, у полки с молоком. Он замялся, покраснел.
– Марина… Здравствуй.
– Здравствуйте, Николай.
– Ты это… хорошо выглядишь, – промямлил он, не глядя ей в глаза. – Игорь… он совсем сдал. С работы уволился почти. Скандал там какой-то устроил. Пьёт.
Марина молча кивнула, кладя в корзинку пакет кефира.
– Он всё твердит, что не понимает, как так вышло, – Коля, видимо, чувствовал свою вину за тот разговор и теперь пытался как-то оправдаться. – Говорит, любил ведь тебя.
Марина посмотрела на него. И впервые за всё это время почувствовала не злость и не обиду, а какую-то светлую, пронзительную жалость. К ним обоим. К Игорю, который так и не понял разницы между «любить» и «владеть». И к этому Коле, который слушал его и согласно кивал.
– Передайте Игорю, что я желаю ему всего хорошего, – сказала она спокойно. – И спасибо.
– За что? – опешил Коля.
– За тот ваш разговор по телефону. Если бы не он, я бы, наверное, до сих пор грела ему ужин.
Она развернулась и пошла к кассе, оставив его стоять в растерянности посреди молочного отдела.
Вечером она сидела в своей маленькой, но уютной кухне. За окном зажигались огни Самары, с Волги тянуло прохладой. На столе лежала открытая книга на итальянском. Она читала с трудом, со словарём, но каждое понятое слово было маленькой победой. Позвонил сын.
– Мам, привет! Как ты? Я тут билеты смотрю, может, на ноябрьские к тебе приеду?
– Конечно, приезжай! Я как раз пирог новый научилась печь. Лимонный.
– О, ты же ненавидела печь.
– Я ненавидела печь шарлотку, – засмеялась Марина. – А лимонный пирог, оказывается, очень даже люблю.
Она положила трубку и посмотрела на своё отражение в тёмном стекле окна. На неё смотрела женщина лет пятидесяти. С морщинками у глаз. С уставшим, но спокойным лицом. Женщина, которая не ждала, когда ей подарят духи. Женщина, которая строила свою собственную беседку, невидимую для других, но самую важную. Женщина, которая однажды вечером услышала, что она – железобетонная система, и нашла в себе силы превратиться в птицу. И пусть полёт только начинался, и впереди были и бури, и ветра, но это было небо. Её собственное, безграничное небо. И она уже никогда не променяет его на самую надёжную и сытую клетку.
🔔 Чтобы не пропустить новые рассказы, просто подпишитесь на канал 💖
Самые обсуждаемые рассказы: