Она никогда не испытывала ко мне любви, хотя я являлась ее единственной внучкой. Любая наша поездка в Горно-Алтайск была для меня испытанием, сравнимым по сложности с проверкой космонавта на прочность, и мы оба – папа и я, - неизменно с грохотом проваливали этот экзамен. Но вот прошёл год, и отец вновь везет меня в этот проклятый город своего детства и, будучи человеком со своими причудами, он по-прежнему оставался слеп к тому, как сильно мы бесим нашу строгую ба, внося суету в ее скромное жилище и нарушая безупречный распорядок дня.
— Где ты бросила зайца? Немедленно поставь его на место! Поправь покрывало на диване, посмотри, как всё измяла! — властно повелевала мне бабушка, указывая пальцем то на меня, пятилетнюю и испуганную, то на следы моих проступков. — Не бегай! Смирно сиди! Оля, я сейчас поставлю тебя в угол, угомонись! Невыносимая, невоспитанная девчонка, сразу видно, что растешь как трава в поле, родители совсем не учат тебя элементарным вещам!
— Прям уж таки не учим? — вступался отец без тени обиды, ведь он давно привык к таким речам. — Учим. Но, как говорится, дети на то и дети...
— Не рассказывай мне о детях! Я сорок второй год работаю в школе, и каждый день учителя приводят ко мне в кабинет таких же пакостников. Да, да, и не смотри так! Все начинается с невинных домашних шалостей, на которые недородители смотрят сквозь пальцы, а нам потом — хамство, сорванные уроки, прогулы, двойки!
— Ну, как говорится... Каждому по заслугам. Олечка, иди на колени к папе, моя красотулечка. — И он смачно целовал меня в щеки, причмокивая: — Мцу! мцу!
В общении с моим отцом сразу бросались в глаза три вещи: первое — каждое свое предложение он начинал с вводной фразы «как говорится», второе — он любил меня до помрачения рассудка, и третье — я всегда была для него «его красотулечкой». На меня, как на своего единственного и очень позднего ребенка отец излил всю нерастраченную любовь. Вообще, оба моих родителя были людьми с причудами. Их союз дал зачатки в поезде, где отец во время знакомства доброжелательно угостил маму протухшей селедкой. Он ел и даже не замечал, что рыба испортилась, а мама тоже давилась ею, стараясь не дышать, чтобы не обидеть попутчика. По прибытию в Москву они обменялись телефонами и – тут начинается главная семейная легенда, - через два дня, минута в минуту, набрали номера друг друга.
— Я звоню, звоню, а у вас все время занято. Любите трещать по телефону?
— а я вам звонила как раз...
— А я вам...
— Интересно…
И вот представьте: я попадала из нашего уютного московского хаоса, где повсюду были разбросаны горы дорогущих вещей и грязной посуды, где холодильник был забит под завязку продуктами (правда, как минимум половина продуктов была уже просрочена или с «цветением»), в настоящую бабушкину казарму. Бабушка настойчиво требовала от меня, выросшей в условиях постоянной занятости родителей (мама была предпринимателем) и расхлябанности моей молоденькой няни, она настаивала на том, чтобы я ходила по струнке, не издавала ни звука и передвигалась по дому только с ее позволения. А я действительно взрослела сама по себе, как трава в поле, несмотря на то, что всегда имелась рядом какая-то непосредственная, ленивая няня, подрабатывающая между уроками в школе. Мне покупали абсолютно все, что только могло взбрести в голову, а с родителями я проводила время один-два раза в неделю — в такие дни мы неизменно ходили в «Макдональдс», а после в цирк, театр, кино. Сидя с утра в «Маке» и дрожа от любопытства, я открывала коробку «Хэппи Мила», чтобы извлечь оттуда очередную игрушку-сюрприз. К двенадцати годам этих игрушек у меня скопился целый вагон. А родители работали и работали, они занимались торговлей, в основном мама, это был ее бизнес на рынке, а отец ей помогал через раз, одновременно занимая скромную, низкооплачиваемую должность в доме детского творчества – он был руководителем драмкружка.
Но иногда мы покидали наш уютный хаотичный мирок и подолгу тарахтели в поезде в городок на Алтае… Самолеты отец не признавал.
— Я ненадолго, как говорится, схожу проведаю старых друзей, а ты, моя красотулечка, развлеки пока бабушку, — неспешно вытягивал из себя слова отец и наряжался в рубашку и брюки.
Бабушка с каменным лицом Маргарет Тэтчер провожала его до двери, закрывала замок, садилась в кресло и буравила меня испытующими глазами строгого педагога. Съежившись на диване, я прятала под себя ноги, укладывала руки на колени и, напустив на себя самый нейтральный вид, держала экзамен по образцовому поведению. Если бабушка начинала моргать чаще, то это означало, что первая часть испытания пройдена успешно и можно было немного расслабиться.
— Я часок поработаю, тетради нужно проверить, а ты поиграй, только тихо, чтобы я тебя не видела и не слышала, — говорила бабушка без тени ласки.
— Хорошо. А что у тебя за работа?
— Учителем математики и завучем.
— О-о-о... А платят за это много?
— Нет. Это вам не Москва. Тем более я теперь не могу работать больше, чем на одну ставку, здоровье не позволяет. Посмотри на мою квартиру и открой холодильник — сразу все станет понятно.
Я привезла пистолет, который стрелял цветными карандашами. Я расставила фигурки из «Хэппи Милов» на низком столике и принялась прицельно сбивать их выстрелами. Пуф-пуф! Птыч-птыч!
— Оля, потише!
— Извини, бабушка. Птыч... птыч... — теперь уже шепотом я сопровождала каждый выстрел, но бабушке явно не нравился тот звук, с которым карандаши падали на паркет.
— Я же просила тебя... Ещё раз и выброшу в мусор твои игрушки.
— Последний раз, бабушка! — сказала я и перевела пистолет в ее сторону...
Я не собиралась стрелять в бабушку, просто игрушка отпрыгнула и встала чётко и ровно около её ноги. Я нажала на курок и попала точно ей в икру! Карандаш застрял в бабушкиной ноге, повиснув на коже! Бабушка взревела, на ходу осыпая меня тонкими литературными ругательствами, а я, не на шутку испугавшись, спряталась в угол за дверным проёмом и пыталась пару секунд удерживать распахнутую дверь, прячась от бабушки
— Прости, я не специально, прости!
В тот день моя каменная бабушка от всей души оприходовала меня веником. Я рыдала до самого возвращения папы, но когда он позвонил в дверной звонок, бабушка так яростно взглянула на меня, что слезы мгновенно высохли и я ничего не рассказала родителю. Мне не хотелось, чтобы они поссорились из-за меня…
— Что произошло, моя красотулечка? Ты случайно не плакала?
— Нет, просто уже спать хочу.
Бабушка, заняв позу каменной статуи, смотрела на меня молча испытующим и ледяным взглядом. Может это был ещё один её экзамен. Она ни в чём не призналась отцу.
— Ну, как говорится, давайте спать. Делу время, а потехе час... Девять часов почти.
Он провёл рукой по моей голове и направился в сторону кухни, чтобы разложить продукты в бабушкин пустой холодильник. В каждый наш приезд папа затаривал бабушкин холодильник по полной, ведь бабушка была слаба здоровьем и львиная доля зарплаты уходила на аптеку. Когда мы уезжали, бабушка вздыхала с облегчением, и возвращалась к своему привычно педантичному и чёткому образу жизни.
В очередной раз мы проведали бабушку, когда мне было около семи лет. Мама выделила мне целую тысячу рублей на карманные расходы (это было начало двухтысячных годов), и всю дорогу, что мы ехали в поезде, я фантазировала о том, чем смогу побаловать себя с такими деньжищами. Шоколад! Новые игрушки! Маркеры! Мороженое в рожке! Ооо, да на такую сумму можно разгуляться как следует. Мысли эти давали мне возможность отвлечься от неотвратимой встречи с угрюмой и всегда нерадостной от нашего визита бабушкой, которая из-за проблем со здоровьем уже не могла преподавать и вышла на пенсию.
Когда мы вошли в квартиру и нас холодно приветствовала все такая же несокрушимо монументальная и угрюмая бабушка... Ох, да как сказать-то вам... Может... Когда я поняла, что бабушка одета в ту же сотню раз отремонтированную юбку и в такую знакомую блузку со строгим выцветшим воротником... Когда я прошла из того же, не изменившегося коридора в комнату, где все осталось по-прежнему серым, скупым безупречно чистым и бедным, как в келье монашки... Когда к обеду бабушка подала нам к макаронам одну голень, разделенную пополам, а себе наложила пустой гарнир без всего... Вот тогда-то я впервые увидела, осознала, поняла, что бабушка была очень стеснена в средствах, что живет она бедно и отказывает себе во многом. Ранее я была слишком мала и не видела этого, не подмечала, не делала акценты на ее быт... В те времена деньги катились на мою маму рекой, и мы позволяли себе очень много комфорта и благ. Но неужели отец никогда не замечал, что бабушке требуется финансовая помощь? Разве он не видел, как трудно ей приходилось? И при этом она никогда ни о чём не просила и продолжала высоко держать голову.
— Ну, я, как говорится, схожу в гости к школьному товарищу, а ты посиди с бабушкой, моя красотулечка, — сказал отец как ни в чем не бывало и у меня случился мощный эффект дежавю. Он и вправду ничего не замечал.
Мы вновь, как тогда, остались с бабушкой наедине, и я, заняв безупречную позу прилежной ученицы, сидела напротив нее и проходила экзамен на звание идеальной девочки.
— Хоть читать тебя научили родители?
— Немного.
— Там книга детская на полке, ты забыла её в прошлый раз. Садись рядом и прочти мне, — велела бабушка с видом экзаменационной комиссии. Я спешно сгоняла за книгой, уселась рядом и стала читать, стараясь и пыхтя от напряжения. Бабушка меня похвалила. Наши взгляды встретились, и впервые в моей жизни ее губы дрогнули в подобии улыбки.
— Бабушка, я хочу тебе подарить кое-что.
— Ну, попробуй.
Сходив к своему чемодану, я достала из него ту самую тысячу рублей, вернулась и, страшно смущаясь, вручила ее бабушке.
— Это тебе... Купи себе что-нибудь вкусное… или красивое... может быть новую юбку?
Сначала мне показалось, что бабушка громко икнула, но потом я догадалась, что так она попыталась подавить в себе резко нахлынувшее чувство.
— Спасибо, Олечка... Какая же ты хорошая и добрая девочка...
Ее голос был сиплым и скованным, совсем не таким, не каменным, каким я привыкла его слышать. Она поманила меня, приговаривая: «иди, ну иди же...». Она обняла меня и тут, впервые за всю историю наших отношений, я поняла, что бабушка умеет плакать. Простые человеческие чувства смогли проснуться даже в ней, в такой строгой… в такой... И я тоже расплакалась. Сколько за эти годы между нами накопилось недосказанного и запретного ею... Она сидела и прижимала меня к себе так сильно, и гладила волосы, и говорила, говорила: «хорошая, добрая, внучка моя, ангел чистый…»
Вот такая она, моя бабушка! С виду каменная и неприступная, но даже в камне есть тайная струна, задев которую, я обнаружила сердце. А может до меня никто и не пытался его найти?..