Рассказ неизвестного офицера, участника русско-турецкой войны 1877-1878
Во время атаки одного из передовых укреплений города Плевны, именно редута, находившегося впереди деревни Радищева, в числе других войск сильно пострадал 124-й пехотный Воронежский полк.
В течение не более двух часов от турецкого огня в этом полку выбыло из строя 856 человек нижних чинов и 14 офицеров. Нужно отдать справедливость, что как офицеры, так и солдаты шли в бой с полнейшим самоотвержением.
Помню, как остановились за перевалом горы, с минуты на минуту, каждый из нас с замиранием сердца ждал команды начальства. Гранаты, как перепелки то и дело пролетали над нашими головами. Услышишь треск, взглянешь на дерево, - точно десятки топоров там сразу поработали: от невидимой силы валятся книзу сучья, щепки и листья.
Вздрогнет солдат, перекрестится с всегдашним замечанием: Ишь ты, нечистая сила! Но видно так создан русский человек, что как говорит пословица: "Умер, а смеется". Под самым сильным убийственным огнем собираются в кружки офицеры ближайших рот и тут начинаются всевозможные шутки и остроты друг над другом.
Одному, например офицеру пуля почти совершенно отбила нос, а над ним вдруг слышишь остроты его же близких товарищей: - Как же ты будешь теперь свататься? Невеста подумает, что ты, брат, был не под Плевной, а во Франции. Бедному страдальцу, хотя даже далеко не до шуток, но при общем веселом настроении духа и он как будто забывает и боль и свое уродство и в ответ на все это вырывается разве лишь нецензурное слово на турок.
Мелкий, как сквозь сито, дождь моросил уже несколько суток. Глинистая почва растворилась до того, что с трудом вынималась поставленная нога; сесть или прилечь не было нигде никакой возможности. Нужно было вытягивать из грязи попеременно то одну то другую ногу. Цугом протащились мимо нас носильщики, - это неслись тяжелораненые и убитые Углицкого полка, стоявшего далеко левее нас.
Вот проскакал кто-то из адъютантов, один, другой и вслед за этим вскоре раздалась зловещая команда: "Поротно в две линии стройся!".
Сразу стихнул говор, задвигалась масса рук, творя крестное знамение. Как теперь, помню, моего доброго и славного товарища, - командира 6-й роты Воронежского полка, поручика Сендоровского. - Прощай брат! - сказал он мне, - если есть, дай выпить на дорогу.
Я достал из кобура седла фляжку; жадно приложился он к ней, вытянул сразу чуть не половину. - Спасибо! Теперь веселее!
Двинулись роты вперед. Командир бригады и при нем я остались на возвышенности. Видно было, что ни шаг, то роты становились все реже и реже. Видно было, как гранаты выхватывали разом целые ряды. Нередко, над той или другой ротой, вверху показывалось "как будто облачко", и вслед за этим опять валятся и валятся люди - это действие картечных гранат с дистанционными трубками, обсыпающих сверху картечью, как градом.
Вот уже роты почти у редута. Трескотня ружей сменилась протяжными грохотами залпов. Пальба орудий с обоих сторон слилась в глухой, громовой бесконечный раскат. Визг и треск, разрывающихся гранат, пронзительный свист пуль - все это вместе составляло ужасный неподражаемый концерт, потрясавший всю нервную систему человека.
Атака была неудачна. Оставшиеся части войска повернули назад уже почти совершенно вразброд. Целые массы трупов усеяли пространство между гребнем горы, за которым прежде стояли войска, и редутом.
Уже стемнело, начали приводиться роты в порядок; во многих из них не оказывалось и четвертой части людей. Ходили взад и вперед денщики, разыскивая своих не вернувшихся офицеров.
На следующий день последовала уборка ближних трупов, дальше пройти не было никакой возможности, ибо турки открывали пальбу и по нашим санитарам.
Сендоровский, как и предчувствовал, с боя не вернулся. В роте сказали, что видели его упавшим шагах в двухстах от редута; его хотели взять, но он, махнув рукою простонал: "Не надо, я умираю!".
Прошел один и другой день, в течении каждого из них, после опасных поисков, под пулями, некоторых храбрецов-солдат, добровольно вызывавшихся на доброе дело, выносилось по несколько трупов, для отдания этим воинам последнего христианского долга.
Трупа Сендоровского все-таки не оказывалось. Эти поиски производились, по большой части, когда начинало уже темнеть. Днем можно было видеть как турки, точно голодные собаки, вразброд, по несколько человек выходили из редута и рыскали в тех местах, где чернелись наши мертвецы, снимали платье с убитых, брали шапки и т. д.
На третий день, денщик поручика Сендоровского, Филипп Кухрянский, видя, что барина его все-таки не нашли ни раненым, ни убитым, решился с некоторыми из солдат отправиться на поиски сам.
И действительно, нашел его недалеко от редута. Но нести труп, почти разложившийся от жары, было еще труднее, чем его найти. Взвалив на плечи, Кухрянский, протащил его, таким образом, довольно значительное расстояние, и дальше, уже с помощью других товарищей принес его к нашей боевой линии.
Сендоровский ранен был двумя пулями и в третий раз, вероятно, осколком гранаты. Одна из пуль перебила руку, другая прошла вблизи соединения туловища с ногою; осколок чугуна, попавший вероятно сбоку раздробил ему нос. Как говорят, близко бывшие около него, что получив одну из ран, он только поморщился, а все-таки продолжал идти вперед...
Здесь кстати привести рассказ солдата Костромского полка.
"Сначала дело шло хорошо, мы забрали две траншеи. Турки сильно побежали, но потом подоспела к ним помощь и нас отбили; тут то, при отступлении, легла чуть не вся рота. Меня ранили прежде в ногу, а после, когда я упал, другая пуля попала мне в голову и я потерял сознание. Не знаю, долго ли я лежал без чувств, только, когда очнулся, был уже вечер.
Оглядываюсь, кругом мелкий кустарник, возле меня лежат два убитых товарища и один раненый, с перебитыми ногами; поодаль еще много наших убитых и тяжелораненых. Ощупал себя, в голове рана небольшая, в ноге кость перебита, страсть болит. Где же, думаю, наши, где турки?
Только гляжу, едут два каких-то чёрта (сказывают башибузуками прозываются) и прямо это на нас.
Подъехали, слезли с коней и пошли обирать наших убитых. Один башибузук подошел к нашему убитому унтеру, толкнул его ногой, вынул у него из кармана кошелек с деньгами, серебро взял, а кредитки выбросил, и сапоги снял; потом подошел к раненому, хоть бедняга стонет и просит пощады, подошел да как пырнёт его саблей в живот, так тот, сердечный, только крикнул, и душу Богу отдал; обшарил и этого.
А я это за кустиком притаился, лежу, словно мертвый, одним глазом на него посматриваю. Только подходит он ко мне, я глаза зажмурил, дыхание притаил. Ну, думаю, пропал, сейчас саблей в живот, а сам про себя уже отходную читаю. Господи, думаю, хоть бы сразу то. Подошел он это ко мне, как ударит носком сапога по лицу, страсть больно, а молчу и не дышу, ну точно мертвый.
Полез он ко мне в карман, у меня словно мурашки по коже забегали; вынул кошелек; было у меня там два франка, да шесть галаганов, да еще два рубля бумажных. Рубли выбросил, а то забрал себе. Потом снял с меня сапоги (новые были), толкнул еще ногой, плюнул в самое лицо и отошел к другому.
Я чуть не закричал от радости.
Как ушли они, обобрав всех и добив раненых, я разорвал рубашку и перевязал себе раны. У убитого товарища во фляжке было малость воды, и я подкрепил ею свои силы. Когда наступила ночь, я пополз, как мог, по направлению к своим, потому, думал, что отступили наши. На другой день вечером я наткнулся на казачий разъезд, и он меня забрал, а если бы не забрал, то так и пропал бы, сгнил бы, потому сил уже совсем не хватало; после в госпитале я пролежал без чувств, от потери крови, - два дня.