Анна Семёновна, в прошлом заведующая читальным залом районной библиотеки, а ныне простая пенсионерка шестидесяти двух лет, жила по заведенному годами, почти ритуальному расписанию. Ее день начинался не с будильника, а с настойчивого мурлыканья старого кота Мурзика, требовавшего свою порцию утренней ласки и еды. Подъем в семь, неспешная суставная гимнастика под тихое бормотание старенького радио на кухне, овсянка и долгие часы, проведенные в продавленном, но любимом кресле у окна.
Ее маленькая, но до блеска убранная «двушка» на окраине Рязани была ее крепостью, ее тихой гаванью. Каждый предмет здесь имел свою историю: потемневший от времени сервант, купленный еще по талону в восемьдесят третьем; вышитая покойной мамой скатерть на обеденном столе; стеллажи с книгами, пахнущие пылью и мудростью. На стене висела единственная фотография в строгой рамке – она с мужем Павлом, молодые и счастливые, на фоне черноморского заката. Павла не было уже пятнадцать лет, но его незримое присутствие ощущалось во всем. Он бы точно понял ее, одобрил ее размеренный и экономный быт.
Жизнь ее текла тихо, как речка в низине, без резких поворотов и бурных порогов. Единственной вылазкой в большой, суетливый мир, не считая походов в магазин и поликлинику, была еженедельная, священная поездка на дачу. Там, среди грядок и яблонь, она чувствовала себя по-настоящему живой.
Этот покой, выстроенный и выстраданный годами, был нарушен в один ничем не примечательный вторник. Вечером в ее дверь позвонили. На пороге стоял ее единственный сын Виктор и его деятельная супруга Светлана.
— Мам, привет! А мы с пирогом! — провозгласил Витя с порога, протягивая картонную коробку с еще теплой шарлоткой. Светлана, улыбаясь чуть более натянуто и ярко, чем обычно, внесла в прихожую облако дорогих, незнакомых духов, которые, казалось, спорили с привычным запахом валокордина и яблок.
Анна Семёновна сразу, всем своим материнским чутьем, поняла — пришли не просто так. Уж слишком празднично, почти парадно они выглядели для обычного буднего дня. Словно собирались не к матери на чай, а на важные переговоры.
***
За столом, после дежурных вопросов о давлении, погоде и проделках кота Мурзика, Виктор, несколько раз откашлявшись и поймав ободряющий взгляд жены, начал главный разговор. Он говорил увлеченно, порой сбиваясь, размахивая руками. В его речи мелькали странные, чужие слова: «интернет-продвижение», «уникальная торговая ниша», «таргетинг», «конверсия». Анна Семёновна слушала, понимающе кивала, но из всего этого словесного потока ясно поняла лишь одно, самое главное: сыну срочно нужны деньги. Большие деньги.
— Понимаешь, мам, это шанс всей жизни! — горячо убеждал он, его глаза блестели азартом. — Мы со Светой все просчитали до мелочей. Это верное дело, стопроцентный успех! Нужен только стартовый капитал, чтобы арендовать маленький офис и закупить технику. Всего триста тысяч.
Он произнес эту сумму так легко, будто речь шла о трех тысячах.
— Мы вернем через год, может даже раньше! — подхватила Светлана, положив свою ухоженную руку с идеальным маникюром поверх морщинистой руки свекрови. — Вы же знаете, Анна Семёновна, мы люди честные. Это же вложение в наше будущее, в будущее ваших внуков!
Анна Семёновна медленно помешивала ложечкой в давно остывшем чае. Триста тысяч. В ее сознании эта сумма была почти астрономической. Она видела перед собой не просто цифры на сберкнижке. Она видела десять лет своей жизни. Видела, как отказывала себе в покупке нового пальто, предпочитая подлатать старое. Видела, как летом продавала на рынке излишки дачного урожая — ведро яблок, пучки укропа, несколько банок огурцов, — и каждый вырученный рубль бережно складывала в шкатулку.
Эти деньги были ее «стабилизационным фондом», как с усмешкой называл подобные заначки покойный муж. Они начали откладывать их вместе, еще когда Павел был жив, мечтая на пенсии съездить в круиз по Волге. Павел ушел, а привычка откладывать «малую толику» осталась. Теперь это была не мечта о путешествии, а суровая необходимость. Страховка от болезней, от немощи, от унизительной бедности в старости. Это была ее уверенность в том, что ей не придется ни у кого ничего просить, если случится «черный день».
— Я… я не знаю, Витенька, — тихо, почти шепотом произнесла она. — Деньги-то, конечно, лежат… Но они на особый случай. На здоровье, на похороны, мало ли что… Годы-то мои немолодые.
— Мам, ну перестань ты! Какой черный день, какие похороны? — почти с обидой воскликнул Виктор. — Жить нужно сейчас, смотреть в будущее! Ты же хочешь, чтобы у твоего сына все получилось? Чтобы мы на ноги встали?
— Конечно, хочу, сынок, больше всего на свете, — голос Анны Семёновны дрогнул.
Она смотрела на него, своего взрослого сорокалетнего сына, и видела в нем того самого маленького мальчика с разбитыми коленками, которого она утешала и для которого готова была отдать последнее. Как отказать ему? Но что-то внутри, какой-то холодный, трезвый голос, доставшийся ей от предков, переживших раскулачивание и войну, шептал: «Не торопись, Аня. Семь раз отмерь».
— Мне нужно подумать, — сказала она, с усилием поднимаясь из-за стола. — Голова что-то разболелась. Давайте завтра созвонимся, хорошо? Пирог очень вкусный, спасибо вам, детки.
Проводив гостей, она долго стояла у окна, глядя на равнодушные огни ночного города. В голове был настоящий ураган. С одной стороны — святой материнский долг, желание помочь единственному ребенку. С другой — панический, животный страх остаться в ее годы беззащитной, без копейки за душой. Она вспомнила, как в девяностые ее подруга Валя вот так же вложила все сбережения в бизнес зятя, в какой-то «кооператив по пошиву джинсов». Кончилось все крахом, разводом дочери и годами молчаливой вражды.
***
Всю ночь она не сомкнула глаз. Перебирала в памяти свою жизнь, своего Павла, который всегда говорил: «Анечка, надейся на лучшее, но всегда имей свой запас. Свой, а не общий». Утром она ждала звонка, репетировала в уме слова, то склоняясь к самоотверженному «да, конечно, берите», то к твердому, эгоистичному «нет». Но телефон молчал. Это молчание было хуже любых слов, оно давило, заставляло чувствовать себя виноватой.
К вечеру она не выдержала и набрала номер сына сама. Гудки шли долго, и она уже решила, что он не ответит, как вдруг он взял трубку.
— Мам, привет. Ты извини, замотался совсем. Ты надумала? — его голос был напряженным, деловым.
— Витя, сынок, я все понимаю, твое желание, но пойми и ты меня… — начала было она, запинаясь.
— Мам, подожди секунду, я перезвоню, — перебил он, и в трубке стало тихо.
Анна Семёновна уже хотела нажать «отбой», как вдруг до нее донеслись приглушенные, но отчетливые голоса. Видимо, сын не сбросил вызов, а просто прикрыл микрофон рукой, разговаривая со Светой где-то рядом.
— …опять начинает свою старую шарманку про «черный день» и болезни, — это был раздраженный, шипящий шепот Светланы. — Сколько можно тянуть? Старики вечно над своими копейками трясутся, будто в могилу их с собой забрать собираются. Цену себе набивает.
Сердце Анны Семёновны замерло, а потом ухнуло куда-то в ледяную пропасть. Она замерла, вцепившись пальцами в трубку, боясь дышать.
— Тише ты, она же услышать может, — прошипел в ответ Виктор. — Расслабься, я поговорю с ней еще. Надавлю на жалость, скажу, что это мой последний шанс, что от этого зависит вся наша жизнь. Согласится, куда она денется. Она же мать.
Холодная, звенящая пустота заполнила комнату. Не было ни обиды, ни слез, ни гнева. Было только горькое, ясное и страшное прозрение. «Надавлю на жалость». «Куда она денется». В эту секунду она поняла, что они видят в ней не любимую маму и свекровь, не родного человека, которому желают добра, а просто… источник. Упрямую копилку, из которой нужно любой ценой вытрясти содержимое. Ее материнская любовь была для них лишь инструментом, рычагом давления.
В этот самый момент все сомнения и метания исчезли. Решение пришло само. Твердое, спокойное и окончательное. В трубке снова послышался голос Виктора, на этот раз нарочито бодрый и ласковый: — Мамочка, ты тут? Извини, Света отвлекла. Так вот, я хотел сказать…
— Я все решила, Витя, — ровным, удивительно спокойным голосом произнесла Анна Семёновна. В ее тоне не было и намека на то, что она стала свидетелем их короткого совещания. — Я не могу дать вам эти деньги. Всю сумму. Но я понимаю, что вам трудно, и хочу помочь. Завтра я сниму со сберкнижки тридцать тысяч и отдам вам. Безвозмездно. Считайте это моим материнским подарком на начало вашего большого дела. А остальное, уж извините, мне нужнее.
На том конце провода повисла оглушительная пауза.
— Тридцать? — растерянно, почти глупо переспросил Виктор. — Но нам же нужно триста… Тридцать ничего не решат.
— У меня для вас есть только тридцать, сынок. Больше, к сожалению, нет.
Она мягко положила трубку на рычаг, не дожидаясь ответа. Ночь была бессонной, но совсем по другой причине. Она плакала — тихо, беззвучно, как плачут сильные женщины, жалея не себя, а своих неразумных, ослепленных жаждой легкой жизни детей. Ей казалось, что она навсегда потеряла сына.
***
Прошла неделя, потом другая. Виктор не звонил и не приходил. Анна Семёновна с головой ушла в дачные хлопоты, словно пытаясь выпахать из земли свою боль. Пересаживала огромные кусты пионов, безжалостно полола грядки, красила облупившуюся беседку. Тяжелая физическая работа на свежем воздухе лечила душу лучше всяких лекарств. Она смирилась. Значит, такова цена ее самоуважения и спокойствия.
А в одно солнечное субботнее утро, когда она, сидя на старой скамейке, пила чай с чабрецом и смотрела на свои любимые флоксы, в калитке заскрипел замок. На дорожке стоял Виктор. Один, без Светы, с виноватым, осунувшимся и каким-то повзрослевшим лицом.
— Мам… — он подошел и неловко, по-детски, обнял ее за плечи. — Прости меня. Дурака старого. Мы со Светой поругались сильно… Я все думал. Ты права была во всем. Это наши проблемы, мы и должны их решать.
Анна Семёновна ничего не ответила, только погладила его по жесткой, стриженой голове. Все слова были лишними. Она поставила на стол старый, начищенный до блеска самовар, достала из погреба заветную банку с вишневым вареньем. Они долго сидели на веранде, пили чай и говорили. О даче, о погоде, о том, как в этом году много яблок и что нужно будет варить повидло. Обо всем и ни о чем важном.
И впервые за последние недели Анна Семёновна почувствовала незыблемое, глубокое спокойствие. Ее «черный день» так и не наступил. А впереди было теплое, пахнущее яблоками и медом бабье лето и тихая, заслуженная радость. Радость от того, что самая главная ее копейка — мамина мудрость и достоинство — оказалась бесценной. И что сын, кажется, наконец-то начал это понимать.
---
Автор: Арина Иванова